Валерий Чхеидзе – Выкованные в бою (страница 2)

Он повернул голову. На другой кровати, под единственным целым одеялом, клубком свернулись Ванька и Мирослава. Девочке было шесть, мальчику – восемь. Их дыхание, лёгкое и частое, было единственным чистым звуком в этом доме. Петя смотрел на них, и в груди, под рёбрами, где у других людей должно биться сердце, у него сжимался холодный, каменный комок ответственности. Это был не выбор. Это был закон. Закон выживания. Он – старший. Значит, он – щит.

Крыша над коридором вечно подтекала. На полу стояло эмалированное ведро, и мерный, раз в несколько секунд, «плюх» капли в воду отбивал секунды этой бесконечной жизни. Тик-так. Плюх. Тик-так. Плюх. Музыка нищеты.

Он приподнялся, сунул ноги в стоптанные кирзовые сапоги, накинул фуфайку с чужого плеча. Надо было идти. Пять утра. До фермы Петряковых – пятнадцать километров пешком по разбитой грунтовке. Автобус ходил раз в сутки, да и денег на него не было. Точнее, деньги были – триста семьдесят рублей, завёрнутые в газетную бумагу и засунутые в щель под половицей. Это – на хлеб, на соль, на варежки Мирославе к зиме. Копейка в копейку. Мысль потратить их на проезд была кощунственной, как мысль съесть семенной картофель.

На кухне, в полумраке, он нащупал краюху чёрного хлеба, отрезал толстый ломоть, посыпал солью. Это был завтрак, обед, а может, и ужин. Запил ледяной водой из ведра. Глоток вызвал спазм в пустом желудке. Он стиснул зубы, привычным движением подавив волну тошноты. Боль была старым знакомым. Более постоянным, чем мать, более родным, чем пропавший брат.

Ренат. Старший брат. Уехал в город два года назад, обещал «пробиться», вытащить их всех. Прислал одну открытку с видом Москвы-сити, написал: «Тут, Петь, как в кино. Скоро и ты тут будешь». Потом – тишина. А полтора года назад пришло письмо на обрывке тетрадного листа, корявым почерком: «Петя, сел. Проиграл в долг. Срочно нужно 30 штук, иначе… Не пиши сюда больше. Извини». Петя тогда три ночи не спал. Тридцать тысяч. Это сто его месячных заработков у Петряковых. Это несбыточная сумма, как полёт на Луну. Он ничего не смог. И чувство стыда за эту беспомощность жгло его изнутри сильнее любого голода. Ренат пропал окончательно. Ещё один человек, стёртый этой жизнью в порошок.

Дорога на ферму в предрассветной тьме была пыткой. Ветер с поля сек лицо колючей изморозью, ноги ворочали липкую грязь. Он шёл, уткнувшись взглядом в землю под ногами, и его мысли были просты и чётки, как удары сердца: Дойти. Выстоять смену. Получить деньги. Купить хлеб. Вернуться. Проверить, целы ли Ванька с Мирославой.

Ферма Петряковых была не предприятием, а частным адом. Длинные, покосившиеся сараи, вонь навоза и разложения, визг свиней, похожий на детский плач. Геннадий Иванович, мужик с лицом запёкшегося мяса и свиными глазками, уже ждал его у ворот.

– А, Петька-сирота! Жив ещё! – его голос был хриплым, как скрип несмазанных ворот. – Бери вилы. Загон номер три чистить. И чтоб к обеду было сделано, а то обед отменю.

Никакого «доброго утра». Никаких договоров. Было понимание: ты раб, я – хозяин. И хозяин этот был абсолютно безнаказан. Участковый, дядька Степан, регулярно получал от Петряковых тушёнку, самогон и, поговаривали, пачку купюр за то, чтобы не замечать, как тут работают дети. Слово «МРОТ» здесь было таким же ругательством, как и слово «права». Работа оплачивалась «по справедливости», то есть по прихоти Геннадия Ивановича. Сегодня мог дать пятьсот, завтра – двести, а послезавтра – пинком под зад за «халтуру».

Петя молча взял ржавые вилы и пошёл к свинарнику. Холодная, липкая жижа заливалась за опорки. Он работал автоматически, двигаясь в ритме старой, изношенной машины. Вилы вонзались, тяжелая масса отлетала в сторону. Пот градом катился со лба, смешиваясь с едкой грязью. Он не думал о несправедливости. Он считал часы до конца смены. Каждый час – это шаг к дому. К ним.

В школе, куда он изредка являлся, была своя иерархия боли. Дети, сами из таких же полуразвалившихся семей, находили в нём идеальную мишень. Его мать, Алёна, была притчей во языцех. «Алёна-шлёха!» – дразнили они, и в их голосах не было даже настоящей злобы, лишь тупая, унаследованная жестокость. Отчим, дядька Витя, сидел за «дело с девочкой» из соседней деревни. Петя стал «педофильским отродьем». Он дрался. Не от злости, а от необходимости. Драка была языком, на котором здесь общались. Удар кулаком по лицу был пунктуацией. Он дрался молча, яростно, с холодной расчетливостью загнанного зверя. И его боялись. Но боязнь эта рождала не уважение, а ещё более изощрённую ненависть.

Главным же его соперником был не школьный задира, а тот, кто спал за тонкой стенкой. Отчим. Дядька Витя. Когда тот напивался, в его мутных глазах вспыхивало что-то плотоядное, липкое. Он бубнил что-то, глядя на Мирославу. Петя вставал между ними. Молча. Просто вставал, сжимая кулаки, глядя в эти пьяные глаза бездонным, взрослым взглядом. Он не говорил: «Тронь её – убью». Он этого не говорил. Он этим дышал. И дядька Витя, мыча что-то, отползал в свой угол. Пётр знал – это временно. Значит, надо быть начеку всегда. Каждая ночь – это дозор. Каждый шорох – потенциальная тревога. Он был часовым в этой разваливающейся крепости.

Вернувшись вечером, вымотанный до последнего сухожилия, он первым делом заглянул к детям. Ванька показал ему раскраску, которую дали в школе. Мирослава беззвучно прижалась к его грязной фуфайке. Он погладил её по волосам, и в его горле встал ком. Не от жалости к себе. От страха. Страха, что однажды его не хватит. Что этот щит треснет.

Он вышел на крыльцо, сел на промёрзлое бревно. В деревне Большая Бережа уже спустилась ночь – абсолютная, беспросветная, как смоль. Где-то там, за тысячу километров, в Москве, в это самое время, Сергей наверное, садился в свой «Порш», выбирал, в какой клуб поехать, или размышлял, какую из своих привилегий использовать завтра.

Одна страна. Один год. Один возраст.

Две разные вселенные, разделённые не расстоянием, пропастью. В одной – жизнь без забот. В другой – жизнь, которая и есть сплошная, ежеминутная, удушающая забота. И тиканье капель в ведро под протекающей крышей отбивало секунды до той поры, когда эти вселенные неизбежно должны были столкнуться.

Глава 3. Князь и челядь

Приёмная ректора МГИМО пахла не стариной и знаниями, а дорогим полиролем для мебели и сухой, безличной властью. Сергей ждал, развалившись в кожаном кресле, с видом гостя, который снизошёл до визита. Рядом, выпрямившись, как будто сам был частью интерьера, сидел его отец, Пётр Иванович Скоробогатый. Фамилия гремела в определённых кругах, как княжеский титул. Она была не просто говорящей – она была оракулом, предсказывающим исход любой сделки, любого разговора.

– Запомни, – отец говорил тихо, не глядя на сына, а созерцая портрет какого-то дипломата на стене. – Ты здесь не для того, чтобы учиться. Ты здесь для того, чтобы выбирать. Выбирать людей. Одни станут твоими руками, другие – кошельками, третьи – щитами. Остальные – фон. Челядь. Не путай роли.

Дверь открылась. Ректор, человек с лицом усталого дипломата и острым взглядом бухгалтера, вышел навстречу не с официальной улыбкой, а с подобострастной теплотой, адресованной исключительно Петру Ивановичу.

– Пётр Иванович, какой честью! И это, значит, Сергей Петрович? Будем рады видеть в стенах нашего скромного заведения.

«Скромного». Сергей чуть не фыркнул. Он видел по взглядам, по тому, как ректор почтительно пропустил отца вперёд, – его здесь уже знали. Знали его цену. Его цену. Он был не абитуриентом, а активом, который перевели на новый баланс.

Отцовские наставления висели в воздухе аудиторий, когда начались занятия. Сергей смотрел на своих однокурсников через призму этих слов. Вот этот, в очках, зубрила – потенциальный «исполнитель». Вот этот, с уже намётанным взглядом и часами покруче его – «связь» или «конкурент». А вот эти, робкие, из регионов, с горящими не по-детски серьёзными глазами – «челядь». Их надо было ставить на место сразу.

Случай представился на первой же семинаре по политологии. Преподаватель, молодой и идеалистичный, затеял дискуссию о социальной ответственности элит. Один паренёк из Воронежа, с горящими глазами, начал говорить о «моральном долге», о «возвращении долга обществу». Сергей слушал, лениво перекатывая в пальцах титановую ручку. Потом, не повышая голоса, вставил:

– Долг перед обществом? – Сергей удивлённо приподнял бровь. – Это как долг пастуха перед овцами. Мы обеспечиваем порядок. Кормим. Стрижём. Иногда – забиваем. Какая тут «благодарность»? Это биология, а не мораль.

В аудитории повисла тишина. Глаза воронежского парня наполнились не гневом, а растерянностью. Он готов был спорить с аргументами, но не с этой ледяной, циничной аксиомой. Преподаватель замялся. Сергей поймал на себе несколько взглядов. Не осуждающих. Заинтересованных. Так рождалась легенда.

День рождения, девятнадцать лет, должен был стать не праздником, а манифестом. Свита, теперь уже не просто школьные лизоблюды, а отборные сынки и дочки, которые уже успели оценить масштаб возможностей Скоробогатого-младшего, сгрудилась вокруг него на роскошной приватной вилле в Барвихе. Среди гостей были и новые лица – те самые «связи» с курса. Им надо было показать спектакль.