Валерий Чхеидзе – Выкованные в бою (страница 1)

Валерий Чхеидзе

Выкованные в бою

Предисловие

Дорогой читатель,

Перед тобой – не просто книга. Это сердце, вынутое из груди. Это история двух мужчин, которые стали братьями. История страны, которая стала Матерью. История войны, которая стала судьбой.

Один из этих мужчин – «золотой ребёнок», для которого весь мир был площадкой для игр, а ответственность – пустым звуком. Другой – из тех, кого жизнь била с пелёнок, не ожидая ответа. Их дороги не должны были пересечься. Их взгляды на Родину были, казалось, одинаково холодны. Они не пели гимнов на кухнях и не размахивали флагами. Они просто жили. А потом – пришла война.

И попали они, по воле случая или по высшему замыслу, не куда-нибудь, а в одно подразделение. Не в простое, а в то самое, где долг перестаёт быть словом из устава, а честь – парадным мундиром. Где земля пахнет порохом и правдой. Где в окопах, под свист ветра и металла, рождается нечто большее, чем человек – рождается патриот.

Эта книга – о превращении. О том, как в горниле испытаний выплавляется настоящая, не показная любовь к Отечеству. Не та, что кричит с экранов, а та, что молча стоит насмерть за клочок родной земли. За товарища, прижатого к этой земле рядом. За тишину в родном городе, которую они, здесь, куют грохотом.

Часть событий в этой книге вымышлена – имена, детали, диалоги сплетены в ткань повествования для сохранения живого дыхания истории. Позывные живых изменены – из уважения к их пути. Но имена павших – неизменны. Они высечены здесь, как на граните. Потому что большинство описанного – реальная история. Наша история.

Я служил в этом батальоне. Я дышал этим воздухом. Я помню каждый смех перед рассветом и каждую молитву перед боем. И я видел, как в глазах самых отчаянных и самых сломленных загорается одна и та же искра – осознание, ради чего стоит жить. И ради чего – не страшно умереть.

Это книга не о войне. Она – о поиске правды. О том, как перипетии судьбы в самый нужный момент приводят людей в самое нужное место. И это место – не на карте. Оно – в душе. Там, где прорастает понимание: патриотизм не даётся с рождением. Он завоёвывается. Он выстрадан. Он оплачен кровью, потом и той самой ответственностью, которой когда-то не было.

Они пришли разными, чужими, сомневающимися. Они остались братьями, верными, знающими. Они обрели то, что ищет каждый, даже не осознавая этого: свою истинную принадлежность. Не к идее, навязанной кем-то, а к земле, к людям, к долгу перед ними.

Их путь – это и есть путь к Родине. Долгий, тяжёлый, смертельно опасный. Но единственно верный.

Именно так и становятся патриотами.

Вечная память павшим. Вечная слава – живым.

С глубочайшим уважением и верой,

Глава 1. Золотой ребенок

Воздух в «Турандоте» пахнул новенькой кожей, дорогим табаком и властью. Не той, о которой пишут в учебниках, а той, что ощущается кожей – тёплой, обволакивающей, как шерсть кашемирового пальто. Сергей полулёжа развалился в глубоком кресле, одной рукой обнимая хрустальный бокал с «Дом Периньон», другой – тонкий стан Кати, которая что-то щебетала ему на ухо. Её слова растворялись в общем гуле голосов, смеха, звоне стекла. Он не вслушивался. Он наблюдал.

Со своего места, в самом сердце ложи, он видел всё: блеск часов на запястьях, манерные жесты, оскалы зубов в улыбках. И он чувствовал – нет, он знал – что между ним и этим миром существует фундаментальная разница. Они здесь были. Он здесь принадлежал. По праву рождения. По праву крови.

Его телефон, лежащий на столешнице из чёрного мрамора, беззвучно вспыхнул. Сообщение от отца: «Завтра в 10 у ректора МГИМО. Не опоздай». Сергей усмехнулся, ленивым движением пальца смахнул уведомление. Какая разница? Ректор – это такой же наёмный менеджер, только в очках от «Прада». Он когда-то приезжал к ним на дачу в Жуковку, пил коньяк с папой, и в его почтительных кивках, в том, как он произносил «Пётр Иванович», была та же музыка, что и в голосе швейцара в их доме. Музыка иерархии. Сергей был на её вершине. Не потому что заслужил, а потому что родился в нужном месте, в нужное время. Он был элита.

Мысль эта грела его изнутри, как тот самый шампанское. Элита – это не про мозги. Мозги есть у его репетиторов, и они за деньги выливают эти мозги в его голову. Элита – это не про труд. Трудятся строители его новой квартиры в Хамовниках. Элита – это состояние. Как цвет глаз. Как группа крови. Он – носитель особого кода. Кода доступа.

Катя что-то спросила, склонив голову. Он посмотрел на неё, на её идеальную, будто созданную лучшими косметологами Москвы кожу, на взгляд, в котором читалась лишь одно – ожидание его реакции. И он поймал себя на мысли, что видит её не как человека, а как элемент интерьера. Красивый, приятный на ощупь, но… сменный. Так же, как сменны были эти «друзья», что окружили его сейчас: Стас, сын какого-то замминистра, вечный двигатель тусовок; Марк, чей отец владел сетью чего-то там; Лера, которая только и могла, что обсуждать бренды. Лизоблюды. Но что с того? У каждой царской особы есть свита. Главное – знать, что ты царь.

– Сереж, ты меня слушаешь? – надула губки Катя.

– Я всегда тебя слушаю, – автоматически ответил он, глядя поверх её головы на танцпол, где двигались сотни таких же, как он, избранных. Потомков удачливых девяностников, принцев нулевых. – Просто думаю.

– О чём?

Он повернул к ней лицо, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, уверенный блеск, который он подсмотрел у отца.

– О том, что завтра меня ждёт МГИМО. Папин подарок.

– Офигеть! – в её глазах вспыхнул неподдельный, алмазный восторг. Это был правильный ответ. Он утверждал его статус. – Поздравляю! Это ж круче всех!

– Ну, – он сделал небольшой глоток, отставил бокал, – для кого-то это цель всей жизни. Для меня – просто следующий этап. Как получить права. Просто бумажка, которая открывает некоторые двери.

Он говорил это с лёгкой, почти незаметной снисходительностью. МГИМО было не мечтой, а следующим логичным шагом. Так же, как после «Бучи» они поедут к нему в Хамовники, где его ждал ещё один подарок – ключи от нового «Порш Кайен» в гараже. И так же, как эта квартира в 250 метров была не жильём, а декларацией. Посланием миру: «Я здесь. И я – на этом уровне».

В голове у него не было ни тревоги, ни сомнений. Была лишь спокойная, гранитная уверенность в том, что мир – это система лифтов. Одни толкаются в давке на чёрной лестнице. Другие едут на грузовом. А его лифт – золотой, с отдельным входом, и он мчит его на самый верхний этаж, туда, где находится смотровая площадка под названием «жизнь». И с этой высоты все остальные люди казались мелкими, суетливыми, почти неразличимыми.

Вспомнил вдруг родителей. Мать сегодня звонила, взволнованная: «Сереженька, я тут на ретрите по женской энергии, нас научили новым практикам! Ты только представь, сила намерения!» Он вежливо промычал в трубку, думая о том, что её «поиски себя» – это такой же аксессуар, как её сумка «Биркин». Дорого, модно, бессмысленно. Отец… Отец был другим. Он был не аксессуаром, а архитектором. Тем, кто строил эти самые лифтовые шахты. Его мало интересовала мораль, традиции, уважение к каким-то там «старшим». Его интересовали рычаги. И Сергей был его главным, живым проектом. Наследником. Продолжением империи.

– Поехали ко мне, – сказал он Кате, не как просьбу, а как констатацию факта.

– А твой Порш уже пригнали? – спросила она, и в её голосе зазвенела та самая, знакомая нота – смесь лести, зависти и желания быть причастной.

– Пригнали, – кивнул он, вставая. Пиджак от «Китона» мягко лег на его плечи. – Покатаемся, если хочешь.

Они вышли из клуба в московскую ночь, которая здесь, в центре, была яркой и безопасной, как витрина бутика. Его «Кайен», мрачный и могучий, ждал у входа, и водитель-охранник молча открыл дверь. Сергей сел на заднее сиденье, Катя пристроилась рядом.

Машина тронулась, бесшумно разрезая ночной город. Он смотрел в окно на мелькающие огни. Вот он, его мир. Красивый, отполированный, лишённый шероховатостей. Мир, в котором всё решают связи и наличные. Мир, в котором у него нет и не может быть никаких забот. Потому что заботы – это для тех, кто внизу. Для тех, кто борется. А он? Он просто плывёт по течению, которое для него специально проложили. И это течение несёт его прямо в самое сердце будущего, к титулам, возможностям, власти.

Единственная тень, мелькнувшая в его сознании, была похожа на облачко на идеально ясном небе. Быстрое, почти неосязаемое. А что, если однажды это течение куда-нибудь вынесет? Не туда, куда он хочет? Но он отогнал эту мысль. Элита не плывёт по течению. Элита задаёт течение. А он был элитой. Этим всё было сказано.

Машина свернула к его дому. Жизнь без забот продолжалась.

Глава 2. Жизнь, полная забот

Тверская осень пахла не опавшей листвой, а кислой прелью, гнилой картошкой и безнадёгой. Воздух в избе был густой, спёртый, пропитанный парами самогона и немытого тела. Пётр лежал на топчане, прислонившись спиной к холодной бревенчатой стене, и слушал. Сквозь тонкую перегородку доносились хриплые всхлипы матери и тяжёлое, храпящее дыхание отчима. Сейчас тихо. Но тишина эта была обманчивой, как лёд на ноябрьской луже – хрупкой плёнкой, под которой копошилась чёрная, жидкая грязь.