Валерий Чхеидзе – Выкованные в бою (страница 6)

Он продиктовал новые правила. Жёсткие, унизительные. Строгий комендантский час. Отключение кредитных карт. Сергей слушал, и внутри него кипела ярость. На охранника, который сдал его. На весь этот мир, который вдруг потребовал от него дисциплины.

В этот момент в кабинет вошёл помощник и что-то тихо сказал отцу на ухо. Лицо Петра Ивановича на мигу исказилось гримасой досады.

– Хорошо. Спасибо, – он отмахнулся и посмотрел на Сергея. – Стас Семёнов. Его отец. Прыгнул сегодня с крыши своего офиса. Компания лопнула. После того как их ключевой проект ушёл к конкурентам. Твоими руками.

Отец произнёс это так, будто сообщал о поломке лифта. Сергей почувствовал, как под ложечкой ёкнуло что-то холодное. Смерть. Самоубийство. Из-за его мести? Но почти мгновенно мозг, отравленный безнаказанностью, нашёл оправдание. Он сам виноват. Слабый. Стас виноват. Предал. Я лишь нажал на кнопку.

Он ничего не сказал. Просто кивнул.

Но настоящий шторм грянул в университете. В ноябре 2022 года воздух был наэлектризован. СВО. Эти три буквы раскалывали всё. На одном из семинаров по международному праву декан, пожилой интеллигент, затеял осторожный разговор о ситуации. Он упомянул о «сложностях», о «вызовах». Сергей, уже раздражённый урезанием бюджета и ощущением петли на шее, не выдержал. В его голове смешались злость на отца, презрение к системе и искреннее, потребительское отчаяние.

– Сложности? Вызовы? – его голос, громкий и нервный, разрезал тишину. – Да это просто катастрофа! Конца и края не видно! И для чего? Ради каких-то абстрактных идей? Ради этой… архаики?

Декан осторожно попытался его остановить: «Сергей Петрович, давайте сохраним академический тон…»

Но Сергея уже понесло. Все его обиды вырвались наружу, облекаясь в циничный, поверхностный антивоенный пафос.

– Академический тон? Когда нам закрыли весь мир? Я должен сидеть в этой дыре, когда мои ровесники в Милане, в Париже? Когда нельзя нормально купить ничего? Ни машин новых, ни одежды нормальной! Это что, развитие? Это шаг назад в каменный век! Мы изолируем себя от всего цивилизованного мира! И ради чего? Чтобы доказать какую-то убогую, никому не нужную точку? Это безумие!

Он не видел в СВО трагедии народа или геополитики. Он видел только ущемление своих личных, мелких привилегий. Потерянный шопинг в Европе. Отсутствие новых «Поршей» в салонах. Невозможность похвастаться поездкой в Куршавель. Его протест был аполитичным и глубоко эгоцентричным.

Кто-то достал телефон. Ролик разлетелся мгновенно. Для Петра Ивановича это стало последней каплей. Он не стал вызывать сына для взбучки. Он просто решил проблему. Деньги, звонки, давление. Декан «передумал». Видео «исчезло». Вместо выговора Сергею вкатили… ничего. Инцидент был замят. Более того, отец, чтобы окончательно «занять сына делом», передал ему мелкий, но перспективный проект одного из своих холдингов. Проект был, по сути, украден у группы молодых IT-шников.

И в этот момент в голове у Сергея щёлкнуло.

Я могу и без него. Он всё решает, но победа – моя. Я вышел сухим из воды. Я даже профит получил. Он не смог меня сломать. Я… сильнее.

Это была иллюзия, монументальная и прекрасная. Он не увидел в отцовских действиях медвежью услугу. Он увидел слабость. «Папа от всего откупается. Значит, боится. Значит, мой ресурс – круче его связей. Это моя дерзость».

Безнаказанность, словно раковая опухоль, поразила последний здоровый участок его сознания. Вседозволенность стала не привилегией, а правом. Его правом.

Он вышел из отцовского кабинета с новым проектом в кармане и с новой, титанической уверенностью в душе. Отец смотрел ему вслед, и в его глазах была усталость управляющего, который видит, как дорогой алгоритм начинает выдавать опасные погрешности.

Сергей шёл по ночной Москве, и ему казалось, что он наконец-то выходит из отцовской тени. На самом деле, он просто зашёл в неё так глубоко, что уже не различал, где кончается тень отца и начинается его собственная тьма. Где-то далеко, в Тверской области, парень по имени Пётр учился выживать в настоящей тени. И эта тень закаляла сталь, в то время как сергеева – лишь разъедала душу. Столкновение этих двух вселенных из льда и из стали было уже не вопросом «если», а вопросом «когда».

Глава 8. Обречённость и остриё топора

Тишина в доме Настиной бабки была хрупкой, натянутой, как плёнка льда над прорубью. Пётр физически заживал. Ребра больше не ныли, сходящий синяк под глазом превратился в жёлто-зелёное пятно. Но душа заживала иначе. Каждый кусок хлеба, каждую ложку похлёбки из бабкиного скудного котла он воспринимал как кражу. Его взгляд, когда он видел, как бабушка отламывает себе меньший кусок, а Ване и Мире даёт поровну, был полон тихой, съедающей ярости – на себя.

Он был обузой. Живым воплощением проблемы, которую они, эти две женщины, взвалили на свои плечи из жалости, которая теперь грозила раздавить их самих. Он пытался. Обходил все дворы, все фермы в радиусе тридцати километров. Ответ был один: «Нет, сынок», «Не держим», «Ты же понимаешь…». Он понимал. Тень его семьи, тень скандала с Петряковыми и того ночного штурма легла на него несмываемым клеймом. Он был не просто сиротой. Он был проклятым.

Истинная беда подкралась не с грохотом, а с тихим, пьяным шёпотом в его же старой избе. Дядя Гриша, чей крохотный, пропитый мозг работал только в двух режимах – страх и алчность, пришёл к выводу: старуха знает слишком много. Про ту самую машину в овраге. Значит, её надо убрать. Это была не стратегия, а примитивный инстикт падальщика, почуявшего угрозу.

Он подогрел отчима, дядьку Витю, вывернув наизнанку его ущербное самолюбие.

– Слышь, Вить, – сипел он, наливая очередную стопку. – Баба та… старая карга. Это она детей твоих держит. Не она – они бы давно к матери приползли. И жена твоя, Алёна, она тебя за мужика считать перестала. Говорит, не можешь детей отнять у старухи. Позор. А если… если её не станет? Детишки-то куда денутся? К маме вернутся. И уважение к тебе вернётся.

Он сунул отчиму пару тысяч из своей вечно пахнущей чужим потом пачки. – На, это тебе за смелость. А потом ещё дам. Дело-то простое. Она же древняя. Топориком – раз, и всё. И все проблемы решены.

Отчим, чьё сознание давно растворилось в спирте, воспринял это не как подстрекательство к убийству, а как план по восстановлению статус-кво. В его пьяной, исковерканной вселенной это звучало логично. Убрать помеху. Получить деньги. Стать снова главным.

– Ага… – мутно пробормотал он, сжимая купюры в потной ладони. – Бабку… убрать. Правильно. Она мне всю жизнь портит.

Они выпили ещё, для «храбрости». А потом ещё. И когда в их головах воцарился не страх, а тупая, животная решительность, взяли инструменты. Два топора, оставшихся от деда, и монтировку, валявшуюся в сарае. И пошли. Тёмной, беззвёздной ночью.

Пётр в это время сидел на лавке в сенях, чинил Ванин рваный валенок. Он первым услышал тяжёлые, неуверенные шаги, звяканье металла. У него похолодело внутри. Он бросился к двери, успел крикнуть: «Настя! Не открывай!» – но было поздно.

Удар был таранным. Старая дверь не выдержала плеча дяди Гриши, подкреплённого алкоголем и адреналином. Они ворвались внутрь, как два медведя-шатуна, заполняя собой низкую горницу запахом перегара, пота и смертной угрозы.

Настя вскочила, заслоняя бабку, которая сидела у печи. В её руке блеснул тот самый чугунный ухват.

– Вон! – закричала она, и в её голосе не было страха, только чистая, белая ненависть. – Я вас предупреждала!

– Молчи, стерва! – рявкнул отчим, размахивая топором. – Где мои дети?!

Началась неразбериха, короткая, страшная, длиною в несколько секунд. Отчим бросился к закутку, где спали Ваня с Мирой. Бабка закричала, бросила в него чугунной сковородой. Дядя Гриша, увидев, что старуха пытается встать, решил действовать. Его топор взметнулся в воздухе не для устрашения, а для дела. Но Настя, отчаянная, бросилась между ним и бабкой.

Тупой, влажный хруст. Как будто разрубили тыкву. Настя замерла, её глаза округлились от удивления. Потом медленно осела на пол. Тёмная струя хлынула из виска на серые половицы. Бабка издала звук – не крик, а протяжный, животный стон, от которого похолодела спина.

Дядя Гриша на секунду застыл, смотря на топор, на тело. В его заплывших глазах мелькнуло не раскаяние, а досада. «Не ту».

Отчим, увидев это, весь его пьяный «героизм» испарился мгновенно. Он ахнул, выронил свой топор и, пятясь, с диким воплем выбежал вон, в ночь.

Пётр же в эти секунды не думал. Он существовал на уровне инстинкта. Он видел Настю. Видел её неподвижное тело. Видел кровь. Видел Гришу, который уже поворачивался к бабке, поднимая топор снова. И в его руке оказался тот самый топор, который выронил отчим. Он не почувствовал его веса. Только холод рукояти.

Он не замахнулся. Он просто всадил лезвие с такой силой, на какую был способен, в спину дяде Грише, между лопаток. Тот хрипнул, сделал шаг вперёд, упал на колени, потом навзничь, навалившись на тело Насти. Пётр стоял над ним, всё ещё сжимая топор, и смотрел на свою окровавленную руку. Тишина после этого была оглушительной. Её нарушал только сдавленный стон бабки да тиканье старых часов.

Участковый, дядька Степан, приехал довольно быстро – кто-то из соседей вызвал. Он увидел картину ада в миниатюре: две лужи крови, два тела, старуху в полуобморочном состоянии, и Петра, сидящего на полу у печи с пустым, ничего не выражающим лицом, с засохшей кровью на руках.