Валерий Чхеидзе – Акушер (страница 6)

Он знал это так же точно, как знал, что завтра утром ему придется звонить мужу Алины Мироновой и задавать вопросы, на которые не существует правильных ответов.

Телефон в кармане зажужжал. Сообщение от Лены: «Я нашла список сотрудников проекта Князева. Там шесть человек. Один из них уволился из университета пять лет назад. Сразу после того, как у него умер новорожденный ребенок. СВСМ. Я проверяю дальше».

Романов прочитал сообщение дважды.

СВСМ. Синдром внезапной детской смерти.

Он не знал, почему это важно. Но что-то в этих четырех буквах заставило его сердце биться быстрее.

Глава 4

Второй допрос Ковальчук Романов начал в девять утра и закончил в половине первого. Три с половиной часа он сидел напротив женщины, которая, по всем законам логики, должна была быть ключом к разгадке, и с каждой минутой все отчетливее понимал: не она. Не имеет значения, что обе жертвы ходили в одну консультацию, к одному врачу, в одни и те же дни недели. Не имеет значения, что совпадений было больше, чем позволяла теория вероятности. Елена Викторовна Ковальчук, сорок три года, семнадцать лет стажа, двое своих детей и триста с лишним принятых родов, не была убийцей. Не была сообщницей. Не знала вообще ничего.

Он видел это по тому, как она смотрела на фотографии жертв — с ужасом, который не подделать. По тому, как у нее дрожали руки, когда она листала свои же медицинские карты, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы помочь. По тому, как она заплакала — беззвучно, скупо, по-врачебному сдерживаясь, — когда он спросил, не замечала ли она кого-то постороннего в консультации в последние недели.

— У нас каждый день десятки женщин, — сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Беременные, мамочки с колясками, те, кто только планирует. Кто угодно мог зайти. Я не смотрела. Я никогда не думала, что...

Она не договорила. Романов не стал заканчивать за нее фразу — он знал, что она хотела сказать. «Я никогда не думала, что среди моих пациенток окажется убийца». Или — «что кто-то будет выбирать жертв по моим картам». Или просто — «что такое вообще возможно».

Он закрыл блокнот и вышел из кабинета, оставив ее с молодым оперативником, который должен был оформить протокол. В коридоре было пусто и тихо. За окнами допросной падал снег — третий день подряд, без перерыва, заваливая Топольск сугробами по колено. Романов прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза.

Если б его попросили — он мог бы поклясться. Не как следователь, а как человек, который за двенадцать лет научился чувствовать ложь кожей. Ковальчук была не при чем.

Это означало, что они топчутся на месте.

В управление он вернулся к часу дня. Соболев уже ждал его с новыми данными — Князев и его аспиранты. Лена переслала полный список: шесть человек, все с медицинским образованием, все участвовали в проекте по разработке имплантируемых биосенсоров. Пятеро до сих пор работали в Горчанске и Зареченске, в государственных и частных клиниках, шестой уволился пять лет назад — сразу после того, как у него умер новорожденный ребенок. Синдром внезапной детской смерти. Мальчик, три месяца. Заключение о смерти Романов запросил отдельно, и оно лежало перед ним на столе — сухое, казенное, с формулировкой «причина смерти не установлена».

Шестого звали Григорий Ильич Сафронов. Тридцать девять лет. Хирург-акушер. Бывший аспирант кафедры биомедицинской инженерии Горчанского медицинского университета. Уволился через две недели после смерти сына. С тех пор не работал ни дня — по документам, числился на инвалидности по психиатрическому профилю. Жил в Зареченске, в квартире покойной матери.

— Вот он, — сказал Романов, пододвигая папку Соболеву. — Все сходится. Медицинское образование. Доступ к технологии биосенсоров. Потеря новорожденного ребенка. Психиатрический диагноз. Пять лет вне медицины — достаточно времени, чтобы подготовиться.

Соболев пролистал папку и присвистнул.

— Я его пробью по базам. Может, он где-то засветился.

— И проверь алиби на даты исчезновения обеих жертв. Мне нужно знать, где он был четырнадцатого и двадцать первого ноября.

Соболев кивнул и вышел, а Романов остался сидеть над разложенными бумагами. Он смотрел на фотографию Сафронова — худая мужская фигура, темные волосы с проседью, взгляд исподлобья, — и пытался представить, как этот человек держит в руках скальпель. Получалось легко. Слишком легко.

Через два часа Соболев вернулся. И по его лицу Романов понял: опять.

— Алиби у него железное, Александр Андреевич. Четырнадцатого ноября он был на приеме у психиатра в Зареченске — это подтверждено записью в журнале и показаниями врача. Двадцать первого ноября — лежал в дневном стационаре. Камеры, журналы, свидетели. Он вообще не покидал Зареченск в эти дни.

— А в другие дни? Между похищением и обнаружением тел? Там промежуток в трое-четверо суток.

— Проверили. У него зафиксированы ежедневные визиты в стационар — он на учете, обязан отмечаться. Плюс камеры в подъезде его дома. Он физически не мог провести несколько дней где-то за городом, удерживая жертву. Его бы хватились.

Романов откинулся на спинку кресла. В голове звенела пустота — та самая, которая приходит на смену надежде, когда надежда оказывается ложной.

— Значит, и это не он.

— Или у него есть сообщник.

— Нет. — Романов покачал головой. — Такие люди не работают с сообщниками. Это одиночка.

Соболев стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу. Видно было, что он хочет что-то сказать, но не решается.

— Что еще? — спросил Романов.

— Да так... Звонили из Горчанска. Из аппарата полковника Грачева. Интересуются, когда будут результаты.

Романов ничего не ответил. Он знал, что это значит. В верхах начиналось шевеление — то самое, которое всегда начинается, когда дело резонансное, а результатов нет. Две убитые беременные женщины. Две пустые капсулы в телах. Две недели расследования — и ни одного подозреваемого. Журналисты пока молчали, но это был вопрос времени. Дня, может, двух.

Телефон зазвонил. Грачев.

— Я слушаю, Сергей Викторович.

— Романов, ты меня знаешь. Я не любитель давить на своих людей. Но сверху мне звонят по два раза в день. Требуют объяснений. Что мне им сказать?

Романов потер переносицу. Усталость накапливалась незаметно, как вода в трюме, и сейчас он чувствовал, что она уже подступает к горлу.

— Скажи, что мы отрабатываем все версии. Что круг сузился.

— Суженный круг — это всегда хорошо. А что на самом деле?

— На самом деле у нас ничего. Две жертвы, один почерк, ноль улик. Девять подозреваемых акушеров — у всех алиби. Шесть участников проекта Князева — у всех алиби. Ковальчук не при чем. Связей между жертвами нет, кроме консультации и врача. Мы проверяем списки пациенток, но это сотни женщин.

На том конце помолчали.

— И что ты планируешь делать?

Романов посмотрел в окно. Снег все падал — густой, тяжелый, декабрьский снег, хотя на календаре был еще ноябрь. Где-то там, в этом снежном безмолвии, между тремя городами, в треугольнике, накрывшем Горчанск, Зареченск и Топольск, лежал лес. Чащоба. И в этом лесу — он чувствовал это нутром, той самой интуицией, которую выработал за годы службы, — прятался человек. Человек, который не оставлял следов. Человек, который ждал. Человек, который сейчас, возможно, выбирал третью.

— Я думаю, нам надо прекратить ждать, — сказал он. — Мы можем вечно проверять алиби и перебирать списки. А он будет убивать. Каждую неделю, каждые десять дней — мы не знаем его графика, но он явно придерживается какого-то ритма. Двадцать одна неделя, двадцать три. Следующая будет на двадцать пятой.

— К чему ты клонишь?

— К приманке.

Грачев замолчал. Романов слышал, как он закуривает — сухой щелчок зажигалки, короткий вдох.

— Ты хочешь подослать к нему беременную женщину?

— Не настоящую. Подставную. Сотрудницу полиции, которая согласится изображать беременную. Мы создадим профиль в соцсетях, заведем карту в консультации 2 — там, где он берет жертв. Засветим ее в тех же местах, где появлялись Землякова и Миронова. Будем ждать.

— Это риск.

— Это меньшее зло. Либо мы попытаемся его опередить, либо будем сидеть и ждать третьего трупа. А потом четвертого. А потом пятого. Ты сам сказал — такие не останавливаются.

Грачев долго молчал. Романов слышал, как он дышит — размеренно, тяжело, как человек, который прикидывает варианты и не находит ни одного хорошего.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поддержу тебя перед руководством. Но мне нужен план. Подробный. Кто будет изображать жертву, как обеспечим безопасность, что будем делать, если он клюнет. И главное — кто будет руководить операцией на месте.

— Я буду, — сказал Романов.

— Ты следователь, а не оперативник.

— Я следователь, который знает это дело лучше всех. И я не собираюсь сидеть в Горчанске и ждать, пока кто-то другой возьмет его.

Грачев хмыкнул — не то одобрительно, не то обреченно.

— Ладно. Готовь план. Завтра жду тебя в управлении.

Он положил трубку. Романов еще несколько секунд сидел неподвижно, глядя на телефон, потом поднялся и подошел к доске с фотографиями. Светлана Землякова. Алина Миронова. Две женщины, которые никогда не встречались друг с другом, но умерли от одной руки. Два плода, извлеченных с хирургической точностью и исчезнувших бесследно. Две пустые капсулы в подкожной клетчатке — крошечные гнезда, из которых что-то вылетело.