Валерий Чхеидзе – Акушер (страница 8)

— Как она? — спросил в наушниках голос Грачева. Полковник находился в штабном фургоне в полукилометре отсюда, но хотел быть в курсе каждой минуты.

— Держится. Работает профессионально.

— Хорошо. Продолжаем.

Первый вечер прошел безрезультатно. Нефедова проехала три остановки, вышла у городского парка, прогулялась по аллее — пустой и заснеженной, с редкими фонарями, — и вернулась домой. Никаких подозрительных лиц. Никакой слежки.

Второй вечер — то же самое. Третий, четвертый, пятый.

К концу недели напряжение в группе достигло пика. Люди устали, начали огрызаться друг на друга. Соболев, который почти не спал эти дни, засыпал на ходу. Нефедова держалась лучше всех — по крайней мере, внешне. Но Романов видел, как у нее дрожат пальцы, когда она поправляет шарф перед выходом.

— Может, он ушел, — сказал кто-то из оперативников на шестой день. — Может, залег на дно.

— Может, — ответил Романов. — А может, наблюдает за нами прямо сейчас.

Он не знал, насколько прав.

На восьмой день пришла записка.

Утром, когда Романов подошел к фургону наблюдения, он заметил конверт, приклеенный скотчем к водительской двери. Белый, без маркировки, без адреса. Внутри — сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный мелким, убористым почерком. Почерком врача.

Романов читал, и холод поднимался по позвоночнику — медленно, неотвратимо, как ртуть в термометре.

«Я долго думал, прежде чем написать это. Я не хотел вмешиваться в вашу работу. Вы делаете свое дело, я делаю свое. Но то, что я увидел вчера, заставило меня взяться за перо — впервые за долгое время, потому что обычно я пишу только для себя, в дневник, который никто никогда не прочтет.

Вы хорошо работаете. Я оценил. Ваша женщина — та, что ходит по Топольску с накладным животом и рассеянной улыбкой, — она почти безупречна. Почти. Но есть детали, которые вы не учли, и я пишу это не для того, чтобы уязвить вас, а потому что правда важнее гордости.

Беременные на шестом месяце не носят сумку на левом плече — она давит на ребра, когда плод уже поднялся высоко. Они перевешивают сумку направо, к бедру, чтобы освободить диафрагму. Ваша женщина носит сумку на левом. Это первое.

Второе: она ни разу не поправила лямку бюстгальтера. Вы не знаете этого, потому что вы мужчина и никогда не носили беременность, но на этом сроке грудь увеличивается, и лямки постоянно сползают. Женщина с двадцатью четырьмя неделями поправляет их машинально, не замечая, раз по десять за прогулку. Ваша женщина не сделала этого ни разу.

Я не знаю, кто она. Возможно, полицейская. Возможно, просто смелая девушка, которая хочет помочь следствию. Это не имеет значения. Имеет значение только то, что я не причиню ей вреда. Я не убиваю тех, кто не носит под сердцем настоящую жизнь.

Поймите меня правильно. Никто не хочет, чтобы умирали беременные женщины. И я — меньше всех. Каждая смерть для меня — не статистика. Каждая — боль. Каждая — напоминание о том, что я потерял, и о том, что я пытаюсь найти. Вы думаете, я чудовище. Возможно, вы правы. Но чудовища тоже плачут по ночам.

Пути Господни неисповедимы. Я не верю в Бога с тех пор, как Он забрал у меня самое дорогое. Но иногда мне кажется, что Он все еще смотрит на меня — и молчит. Как молчал тогда. Как молчит всегда.

Продолжайте свою работу. Я продолжу свою. И когда-нибудь — возможно, очень скоро — мы встретимся. Я не боюсь этой встречи. Надеюсь, вы тоже. Я возьму пауза, не из страха, а из уважения к Вашей работе.

Будьте здоровы.

Подписи не было. Только дата — сегодняшняя.

Романов перечитал записку дважды. Потом еще раз. Потом сложил лист и убрал в карман.

— Что там? — спросил Соболев, подходя с термосом в руке.

— Он знает.

— Что?!

— Он знает про операцию. Про Нефедову. Про то, что она подставная.

Соболев побледнел. Термос в его руке дрогнул.

— Как? Откуда? Мы же...

— Не знаю. — Романов посмотрел на заснеженную улицу, на серое небо, на голые деревья парка, где вчера гуляла Нефедова, не подозревая, что за ней наблюдают не только свои. — Но он наблюдал за нами. Все это время он был где-то рядом. И мы его не заметили.

Он достал телефон и набрал Грачева.

— Операцию «Колыбель» сворачиваем. Он нас переиграл.

Глава 6

Романов отложил записку и долго сидел неподвижно, глядя на мелкий, убористый почерк, который теперь казался ему знакомым. Он уже видел этот почерк — в протоколах, в медицинских картах, в рецептах, которые врачи выписывают не глядя. Но здесь, на мятом тетрадном листе, этот почерк выглядел иначе. Он был личным. Почти интимным. Как будто убийца не угрожал — он разговаривал. С ним. С Романовым.

Он поднял глаза. В фургоне наблюдения было тихо. Соболев застыл с термосом в руке, не донеся его до рта. Нефедова сидела на корточках у открытой двери — ее только что сняли с маршрута, она еще не сняла накладной живот, и он бугрился под пальто, почти настоящий, почти живой.

— Он знает мой маршрут, — сказала она тихо. Голос у нее был ровный, но пальцы, сжимавшие воротник пальто, побелели. — Он знает, где я хожу, как я хожу, что ношу. Он видел меня вблизи. Настолько вблизи, что заметил лямку бюстгальтера.

— Он не причинит тебе вреда, — сказал Романов.

— Я читала записку. Я видела, что он написал. — Она подняла на него глаза, и в них было не страх — злость. Холодная, профессиональная злость человека, которого переиграли. — Я не боюсь за себя. Я боюсь, что мы дали ему фору. Пока мы тут разворачиваемся и сворачиваемся, он выбирает следующую. Настоящую.

Романов ничего не ответил. Он и сам думал об этом.

Вечером того же дня он сидел в своем кабинете в Горчанске и смотрел на доску. С фотографий на него смотрели две женщины — Светлана и Алина. Скоро к ним добавится третья. Он знал это так же точно, как знал, что за окном идет снег — густой, декабрьский, заметающий улицы и крыши.

Лена сидела напротив. Она приехала сразу, как только он позвонил, и теперь молча читала записку, шевеля губами, как делала всегда, когда сосредотачивалась. Дочитав, она отложила лист и сняла очки.

— Он не психопат, — сказала она.

— Ты это уже говорила.

— Я говорю это снова, потому что теперь у меня есть доказательства. Психопат не оставляет записок такого рода. Психопат угрожает, манипулирует, наслаждается властью. А этот... — она постучала пальцем по листу, — этот объясняет. Он хочет, чтобы его поняли. Он пишет так, будто мы с ним — коллеги, которые оказались по разные стороны баррикад.

— Он убил двух женщин.

— Да. И он убьет еще. Но не потому, что ему это нравится. Потому что он верит, что это необходимо. Понимаешь разницу? Им движет не садизм. Им движет идея. Миссия. А это гораздо опаснее, потому что миссию нельзя отменить угрозами. Человек с миссией готов умереть за нее. И готов убивать.

Романов встал и подошел к окну. Снег шел стеной — белая пелена, за которой не видно было ни машин, ни фонарей, ни города. Только белое безмолвие.

— Он дал нам паузу, — сказал он.

— Думаешь?

— Не знаю. Но он наблюдал за нами неделю, прежде чем оставить записку. Значит, он способен ждать.

Лена кивнула и замолчала. Романов смотрел на снег и думал о том, что где-то там, в этой белой пелене, ходит человек с врачебным почерком и набором хирургических инструментов. Человек, который потерял ребенка. Человек, который считает, что истина важнее жизни.

И этот человек дал ему время.

Он не знал, подарок это или насмешка.

На следующее утро он собрал группу.

В кабинете было тесно — пришли все, кто работал по делу: Соболев, Нефедова, Круглов из Топольска, двое оперативников из Зареченска, судмедэксперт Гущин, которого Романов специально вызвал в Горчанск. Лена сидела в углу, у окна, и молча наблюдала за собравшимися.

— У нас есть время, — начал Романов, и слова давались ему тяжело, потому что он знал, что за ними стоит. — Убийца взял паузу. Он понял, что мы пытались его поймать на живца, и оценил попытку. Это странно, но это так. И мы должны использовать эту паузу, потому что, когда она закончится, погибнет еще одна женщина.

— Если он вообще сдержит слово, — буркнул Круглов. — Может, он просто морочит нам голову.

— Может. Но его поведение последовательно. Он методичен. Если он написал, что даст паузу, скорее всего, он ее даст. Это не значит, что мы можем расслабиться. Это значит, что у нас есть около недели, чтобы найти то, что мы упустили.

Он подошел к доске и перевернул новый лист — чистый, без фотографий, без стрелок.

— Давайте пройдемся по тому, что мы знаем. Он врач. Хирург. Акушер. Он владеет техникой кесарева сечения на уровне ведущего специалиста перинатального центра. Он умеет интубировать, катетеризировать центральные вены, работать с аппаратурой жизнеобеспечения. Он имеет доступ к дезинфицирующим растворам на основе четвертичных аммониевых соединений. Он использует викриловые нити для шва — это дорогой материал, который не продается в каждой аптеке. Он вживляет что-то в подкожную клетчатку жертв и извлекает это обратно. Следы на стенках капсул — медицинский силикон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.