Валерий Чхеидзе – Акушер (страница 7)

Что-то, что убийца вживлял на несколько дней, а потом забирал обратно.

Что-то, что было ему важнее, чем человеческая жизнь.

Что-то, ради чего он был готов убивать снова и снова.

Романов смотрел на фотографии и думал о том, что где-то в этом снежном треугольнике, в лесу под названием Чащоба, человек, которого они называют Акушером, сейчас, возможно, смотрит на такие же фотографии. Или на живых женщин — тех, кто еще не знает, что их имена уже вписаны в его график. И этот человек не боится. Не сомневается. Не остановится.

Если только они не остановят его первыми.

Он сел за стол, достал чистый лист бумаги и начал писать план операции.

Глава 5

План операции рождался в муках.

Романов работал над ним трое суток — с перерывами на двухчасовой сон, холодный кофе и звонки Лене, которая методично, с дотошностью судебного психолога, вычитывала каждую деталь и находила в ней изъяны. К утру понедельника на столе лежали семнадцать страниц убористого текста: схема взаимодействия групп наблюдения, маршруты патрулирования, легенда прикрытия, протоколы экстренной связи и отдельный раздел, озаглавленный «Портрет объекта», который Лена составила на основе двух эпизодов.

— Он хирург, — говорила она, расхаживая по кабинету Романова с неизменным стаканчиком чая в руке. — Он привык все контролировать. Он не нападает спонтанно — он выбирает, наблюдает, изучает расписание. Он знает, когда женщина одна, когда она выходит из дома, каким маршрутом идет. Это значит, что мы должны дать ему то, что он ожидает увидеть: повторяющийся паттерн поведения. Регулярность. Предсказуемость.

— То есть наша приманка должна ходить по одним и тем же улицам в одно и то же время, — резюмировал Романов.

— Именно. Каждый вечер, от семи до восьми. Одна и та же остановка, один и тот же парк. Маршрут, который легко изучить. И — никакой охраны в прямой видимости. Он заметит слежку за километр. У него чутье на опасность, иначе он не продержался бы так долго.

— Тогда как мы ее защитим?

— Технически. Микрофоны, трекеры, скрытые камеры. Группа быстрого реагирования в радиусе двух минут, но без визуального контакта. Если он клюнет, мы должны дать ему приблизиться. Подпустить достаточно близко, чтобы он раскрыл себя. И только потом брать.

Романов записывал, вычеркивал, переписывал. Он знал: план должен быть идеальным. Потому что тот, на кого они охотились, не прощал ошибок.

Самым сложным оказалось найти саму приманку.

Сначала он обратился в отдел собственной безопасности — там служили несколько женщин, которые теоретически могли бы подойти. Но когда Романов объяснил задачу, желающих не нашлось. Никто не хотел играть роль беременной, зная, что цель — маньяк-хирург, который вырезает плоды и не оставляет следов.

— Я не трусиха, — сказала одна из сотрудниц, капитан лет тридцати пяти, мать двоих детей. — Но если он поймет, что я подстава, он убьет меня быстрее, чем группа подоспеет. Я не хочу, чтобы мои дети остались без матери.

Романов понимал. Он не осуждал. Он бы и сам не хотел оказаться на их месте. Но приманка была нужна — живая, настоящая, убедительная. Без нее план превращался в бумажную абстракцию.

Решение пришло с неожиданной стороны.

На четвертый день подготовки, когда Романов уже отчаялся найти добровольца, в его кабинет постучали. Он поднял голову и увидел на пороге молодую женщину — невысокую, худощавую, с короткой стрижкой и спокойным, почти жестким взглядом.

— Старший лейтенант Ольга Нефедова, — представилась она. — Отдел уголовного розыска Зареченска. Я слышала, вы ищете женщину для операции.

Романов отложил ручку.

— Вы понимаете, о чем идет речь?

— Понимаю. Мне нужны подробности, но в общих чертах я в курсе.

— Почему вы?

Нефедова пожала плечами — просто, буднично, как будто речь шла о рутинном задании.

— Я похожа на беременную. Двадцать шесть лет. Вешу пятьдесят четыре килограмма. Если надеть накладной живот — будет убедительно. У меня есть опыт оперативной работы под прикрытием — два года в отделе по борьбе с наркотиками. И у меня нет детей. Если что-то пойдет не так, сиротами никого не оставлю.

Последняя фраза прозвучала сухо, почти цинично. Но Романов услышал в ней то, что слышал в голосах многих своих коллег за годы службы: усталую готовность идти до конца. Не потому что не страшно. А потому что кто-то должен.

— Садитесь, — сказал он.

Они проговорили три часа. Романов показал ей фотографии жертв — предупредил заранее, чтобы она была готова. Показал крупные планы швов. Показал протоколы вскрытия. Объяснил, как действует убийца: седация, интубация, разрез, извлечение плода, смерть от кровопотери. Объяснил, что капсулы в телах — свидетельство того, что он что-то вживляет и извлекает обратно. Что он работает не в приступе ярости, а холодно, методично, как в операционной.

Нефедова слушала молча. Ее лицо не менялось — только пальцы, сцепленные в замок на колене, побелели от напряжения.

— Сколько у меня будет времени, если он попытается меня забрать? — спросила она наконец.

— Две минуты. Группа захвата будет в постоянной готовности. Вы будете носить микрофон с активацией по кодовому слову. Трекер в обуви — даже если он найдет микрофон, трекер останется. Маршрут — только людные места на первом этапе. Если он клюнет, мы начнем имитировать отход в более уединенную зону, чтобы дать ему возможность действовать. Но вы никогда не будете в одиночестве. Ни на секунду. За деревьями, за припаркованными машинами, в кустах — везде будут наши люди.

— А если он меня все-таки заберет? Если группа не успеет?

Романов посмотрел ей в глаза.

— Тогда вы должны помнить главное: он не убивает сразу. Ему нужна живая мать на время операции. У вас будет минимум несколько часов. Возможно, сутки. Если вы окажетесь в его руках, не геройствуйте. Не провоцируйте. Ждите штурма. Мы найдем вас по трекеру, где бы вы ни были.

Нефедова помолчала, глядя куда-то поверх его плеча. Потом кивнула — коротко, по-военному.

— Я согласна.

На следующий день началась подготовка.

Нефедову переодели в гражданское, подобрали накладной живот — силиконовый, реалистичный, изготовленный по спецзаказу в мастерской театрального реквизита. Живот весил почти как настоящий, и Нефедова, примерив его впервые, усмехнулась:

— Теперь я понимаю, почему беременные жалуются на спину.

Ей создали легенду. Анастасия Рыбина, двадцать шесть лет, беременность первая, срок — двадцать четыре недели. Муж в командировке, живет одна, работает удаленно — веб-дизайнер. Зарегистрировали в женской консультации 2. Завели обменную карту. Сделали несколько фотографий для соцсетей — на фоне парка, с чашкой чая, с книгой на скамейке. Аккаунты наполнили типичным контентом: рассуждения о выборе коляски, фотографии детских вещей, цитаты о материнстве. Все выглядело естественно — настолько, что Романов сам поверил бы, если бы не знал правды.

Лена консультировала по психологическому профилю.

— Он выбирает женщин, которые кажутся уязвимыми, — объясняла она. — Не слабых. Именно уязвимых. Тех, кто погружен в свою беременность, кто оторван от внешнего мира, кто не ожидает опасности. Нефедова должна играть именно такую: немного рассеянную, погруженную в мысли о ребенке, не замечающую ничего вокруг. Никакой настороженности. Никакого профессионального взгляда. Он почует фальшь за версту.

Нефедова тренировалась перед зеркалом. Училась ходить, слегка откинувшись назад — так, как ходят беременные на шестом месяце. Училась класть руку на живот в защитном жесте. Училась улыбаться рассеянной, мечтательной улыбкой — не той, с которой она привыкла смотреть на мир, а другой, которую Романов видел на фотографиях Земляковой и Мироновой.

Спустя неделю подготовки он смотрел на нее и не узнавал. Перед ним сидела беременная женщина — не сотрудница полиции, а будущая мать, беззащитная и безмятежная, как те двое на снимках с доски.

— Готовы? — спросил он.

— Готова, — ответила она. И по ее тону он понял: да, готова. Насколько вообще можно быть готовой к такому.

Операция «Колыбель» началась во вторник, девятого декабря.

В восемь вечера Нефедова вышла из съемной квартиры на окраине Топольска — той самой, которую они арендовали под легенду, — и направилась к остановке. На ней было серое пальто, не скрывавшее живота, вязаный шарф и шапка. В руках — сумка с книгами по материнству. Она шла неторопливо, чуть покачиваясь на ходу, как ходят женщины на шестом месяце, и смотрела не по сторонам, а куда-то внутрь себя — точь-в-точь как учила Лена.

Романов сидел в фургоне наблюдения в трехстах метрах от маршрута. Перед ним светились шесть мониторов — картинки с камер, расставленных вдоль улиц, и один экран с трансляцией с микрофона Нефедовой. Он слышал ее дыхание, ее шаги, даже шелест снега под ногами.

Рядом сидел Соболев, нацепив наушники, и молча следил за картой местности. В кузове фургона было тесно и душно — пахло разогретой электроникой, кофе и напряжением.

— Она дошла до остановки, — тихо сказал Соболев.

— Вижу.

На мониторе Нефедова остановилась у остановочного павильона, достала телефон, сделала вид, что проверяет сообщения. Автобус подошел через четыре минуты. Она зашла — камера в салоне, подключенная к системе городского наблюдения, показывала, как она садится у окна и смотрит на убегающий за стеклом город.