Валерий Черных – Морок. Последняя война (страница 4)

Сырая глина под ногами. В воздухе – запах жжёного железа. Артём шагал тяжело – будто волок за собой не только тело, а весь этот чёртов фронт. Никита лежал у него на плечах: лицо вымазано землёй и кровью. Живого в нём уже не было.

Он вышел к своим только с рассветом. Бойцы на позициях угрюмо молчали. Один перекрестился. Другой отвернулся. Артём молча опустил Никиту на землю. Осторожно. Как родного.

К ним направлялся подполковник Герычев, делая вид, что всё в порядке. Но дрожащие руки, нервно сжимающие радиостанцию, выдавали его с головой.

– Где второй? – спросил он надломлено, пытаясь разглядеть, что у Ремизова за спиной.

– Минное поле, – Артём глядел не на командира, а в пустоту. – «Чистый проход», как ты сказал. Прямо по твоим координатам.

Герычев поморщился.

– Я дал те данные, что были. Не моя ошибка. Может, вы сами что-то нарушили?

Артём выпрямился. Нервным движением скинул разгрузку. Глаза налились стеклянной злостью, но голос оставался ровным:

– Нарушили? Он меня прикрыл, понял? Я остался. Он – нет.

Прозвучало глухо, без надрыва и истерики.

– Это война, боец, – надменно отрезал Герычев. – И он знал, куда шёл. У нас нет времени…

Он не успел договорить.

Артём шагнул вперёд, сжал его за ворот, резко развернул и сильно толкнул. Подполковник рухнул на колени рядом с телом Никиты. Его лицо оказалось в сантиметрах от изуродованного черепа друга.

– Гляди! Это ты его туда отправил! Ты!

Герычев задохнулся, руки дрожали. Сзади кто-то шагнул – и застыл. Никто не решился вмешаться. Молчание повисло в воздухе.

– Не смей мне говорить про наши ошибки, – прошипел Артём.

Послышался топот. Его резко скрутили – свои, бойцы из группы. Без злобы, без крика. Просто вовремя. Спасали. Чтобы не зашёл слишком далеко. Чтобы не случилось непоправимое.

Он не сопротивлялся.

Подполковник тяжело поднялся, стряхнул пыль с колен. Не сказал ни слова. Только бросил короткий взгляд – напряжённый, острый – и ушёл.

После госпиталя Артёму грозил трибунал, но нашлись те, кто заступился. Да и подполковник не стал раздувать, понимал – если в дело вмешается прокуратура, достанется всем.

Обошлось приказом об увольнении. Без дисциплинарки, без разбирательств. В бумагах аккуратно написали: «по окончании контракта». Ни намёка на реальные события. Чистая формальность – чтобы не воняло.

В нём тогда что-то выключилось – не сломалось, нет. Просто выключилось. Как рубильник. Часть души Ремизова так и осталась там – в едкой донбасской пыли, между почерневшими скелетами бронетехники и россыпями пустых гильз. В этом проклятом месте, где даже земля пахла порохом и тоской.

Теперь и кличка "Морок" воспринималась иначе. Не как детское дворовое прозвище. Клеймо. Приговор, который он сам подписал.

После армии он быстро понял: гражданская жизнь не для него. Уже через два месяца, благодаря связям бывшего командира разведроты, он надел полицейскую форму в Нижнем. Мечтал попасть в уголовный розыск, но туда без офицерского звания не брали. А у него был лишь сержантский шеврон после школы прапорщиков.

Начал с патрульно-постовой службы – ночные дежурства, погони, задержания, разборки в подворотнях. Дни и ночи сливались в одну непрерывную череду сигналов сирен, шума шагов, запахов города. Заочно поступил на юридический факультет, штудировал учебники прямо в патрульной машине между вызовами. Выдержал. Не сдался.

Через два года пробился в розыск. За пять лет дослужился до капитана, став легендой местного уголовного розыска. Работал жёстко, но честно – ни взяток, ни договорняков. Именно это его и сгубило. В мире, где все давно привыкли к серым схемам, честность оказалась непозволительной роскошью.

Сначала намёки, потом давление, затем откровенные подставы. Последней каплей стало сфабрикованное дело о превышении – доказательств ноль, но начальство чётко дало понять: либо тихо пишешь рапорт «по собственному», либо садишься.

Он выбрал уйти. Без скандалов, без громких заявлений в прессе. Просто сдал табельный, собрал вещи в картонную коробку и вышел из здания, где оставил пять лет жизни. Система безжалостно выплёвывает тех, кто отказывается играть по её правилам.

И снова на перепутье. Служебную квартиру пришлось сдать, и в Нижнем больше ничего не держало. В столице после смерти тётки у него оставалась комната в коммуналке. Кое-как привел её в порядок: выбросил ветхую мебель, купил минимально необходимое. Теперь пытался привыкнуть к этой новой, подчеркнуто-обыденной жизни. Без адреналина, погонь, без запаха пороха, без головоломных расследований.

Его накрыла волна апатии. Просыпался с ощущением пустоты и дни текли одинаково серо. Ему стало искренне наплевать на всё – на работу, на себя, на эту жалкую комнатёнку с новеньким, купленным по скидке, шифоньером. Пару месяцев Артём перебивался случайными заработками, пока соседка по коммуналке, кассирша из «Азбуки вкуса», не подсказала о вакансии грузчика. Ему было без разницы. Главное – недалеко от дома.

Но навыки, отточенные в армии и полиции, никуда не делись. Инстинкты остались – как у хищника, загнанного в угол. И сейчас, глядя на испуганного пацана, молящего о помощи, Артём почувствовал, что эти инстинкты пробуждаются. Как будто зверь, долго спавший в берлоге, учуял запах крови.

Глава 2

Машина плыла по шоссе. За окном сначала мелькали старые пятиэтажки, потом – высотный новострой. Артём прислонился к прохладному стеклу, пытаясь вспомнить вчерашнее. Бар, виски, какой-то спор… Дальше – провал.

Глотка горела, будто её начисто выскоблили наждачной бумагой. Проклятый ёж в горле всё ещё продолжал копошиться. Артём сухо сглотнул, поморщился и выдавил:

– Притормози у киоска. Купи пару бутылок минералки.

Марк молча свернул к ближайшей заправке. Артём залпом осушил первую бутылку, чувствуя, как шипящая влага топит ненавистное колючее животное. К моменту, когда они въехали в Жуковку, в горле осталась лишь приятная прохлада.

Прежде чем открыть шлагбаум, охранник на КПП пристально посмотрел на них и кивнул. В его взгляде читалось опасливое сострадание, смешанное с глубоким, почти скорбным сожалением.

За воротами открылся мир особняков и идеальных газонов. Артём невольно приник к окну. Потянулись дома – монументы тщеславию и богатству. Некоторые буквально поражали величием и размахом, словно их хозяева соревновались друг с другом в масштабах роскоши.

Как и предполагал Артём, перед высокими кованым воротам, нарушая идеальный порядок улицы, стояло несколько машин: полицейских и гражданских. Рядом замерла белая «Скорая» и зловеще-чёрный фургон. Артём резко открыл бардачок и быстро сунул туда «трофейный» пистолет.

– Заезжай внутрь, – бросил он Марку.

Парень нажал на пульт, ворота медленно разъехались. На широком крыльце особняка, словно часовой, застыл рослый полицейский в форме. Когда внедорожник остановился рядом, полицейский напрягся, шагнул вперёд и замер.

Они вышли почти одновременно. Артём несколько секунд разминал ноги, наблюдая за реакцией человека на крыльце, но тот не предпринимал никаких действий – лишь коротко бросил что-то в рацию. Понятно… Вызвал старшего.

Артём не торопился. Марк тоже стоял в нерешительности, словно ожидая его действий. Наконец в дверях появился полный мужчина в майорских погонах. Он скользнул взглядом по Марку, на секунду задержался на его лице, затем подозрительно прищурился на Артёма. Тот кивнул парню, давая знак идти вперёд, и не спеша двинулся следом.

Остановившись в шаге от майора, Марк вопросительно уставился на него.

– Мне нужно пройти. Я живу здесь, – неожиданно твёрдо сказал он, делая ещё один шаг к двери.

Майор посторонился, пропуская его – видимо, узнал сына погибшего. «Скорее всего, видел фото в доме», – отметил про себя Ремизов. Но когда сам он попытался пройти следом, толстяк резко перекрыл дорогу.

– Вы кто? – сухо поинтересовался он, сверля Артёма подозрительным взглядом.

– Это друг семьи, – поспешно ответил за Ремизова Марк. – Он со мной.

– Дру-уг, – недоверчиво протянул майор, с головы до ног оценивая непрезентабельный вид «друга». Он пару секунд помялся, но всё же отступил в сторону.

Артём сразу оценил сдержанную роскошь особняка: дорогую, но без показной вычурности. Панорамные окна наполняли пространство мягким рассеянным светом, создавая ощущение простора и лёгкости. Стены с бархатистой штукатуркой казались тёплыми на ощупь, а матовая плитка под ногами создавала ощущение прохлады и основательности. Интерьер – продуманная гармония: низкие диваны с серой обивкой, невесомый стеклянный стол, абстрактные картины и высокие растения в массивных кашпо. В воздухе витал едва уловимый кофейный флёр: лёгкая горчинка с приятной терпкостью.

Но дом утратил уют. На диване изредка потрескивала рация. Начало деревянной лестницы на второй этаж перетягивала жёлтая полицейская лента. Сверху доносились обрывки фраз, шаги, стук упавшей книги. Теперь в этих стенах царила тяжёлая атмосфера следствия – методичная, безэмоциональная, превращающая личное пространство в набор вещдоков. Каждый предмет, каждый уголок стал лишь потенциальной уликой, лишённой былого смысла.

Они замерли посреди гостиной. Из приоткрытой двери справа доносились приглушённые голоса. Ремизов прислушался, но разобрать слова не смог – только невнятный гул.