Валерий Черных – Морок. Последняя война (страница 3)

– Понял, – устало буркнул Ремизов, откидываясь обратно.

– И сразу просёк, что нас трамбуют. Короче – наехал на грабителей. Один тебя ногой по колену, ты немного согнулся, а он пистолет достал. Тут ты и озверел. Сначала, правда, стоял – типа, в ступоре. Потом как врежешь ему… Он аж отлетел. Короче, мочил обоих по-взрослому. Тому, что с пистолетом, точно зубы выбил. Я видел. Ты каратист?

– Типа того, – буркнул Артём. – А потом?

– Потом мы предложили поехать с нами и подались к Стасу на хату.

– В тот свинарник?

– Ага. Тебе там понравилось. Бухали. Ты про жизнь рассказывал: про полицию, про войну. Сказал, что у тебя позывной «Морок».

– Баран… – тихо, но внятно прошипел Артём.

– Я-я? – Марк удивлённо обернулся.

– Я баран! – уточнил Ремизов. – Не пойму – как в Бирюлёвском баре оказался?

– Не-е-е. Мы встретились в баре на Красносельской. Потом в Бирюлёво поехали. Ты сам захотел.

– Понятно, – Ремизов тяжело выдохнул и по салону потянуло жёстким перегаром.

По крайней мере пил он в баре возле дома, а не катался пьяный по всей Москве.

– А что ж твои друзья живут, как свиньи?

– Приезжие. Хату снимают. Видно, не привыкли убираться, – Марк с отвращением поморщился. – Да и не друзья они мне – парни с параллельного потока. Так: привет-привет. Просто мне хреново было. Вот и зацепился.

– А откуда такой прикид? – Артём изобразил, будто натягивал на лицо капюшон. – Балахон этот…

– Да это с Хеллоуина остался, – засмеялся собеседник. – Хотели тебя разыграть. А ты сразу за ствол…

Они помолчали несколько минут, затем Марк осторожно спросил:

– А ты правда воевал? Вчера так интересно рассказывал. Говорил, друг погиб…

Ремизов скрипнул зубами, дыхание непроизвольно участилось.

Да – Никита погиб. Вчера была очередная годовщина. Артём пил редко, и ещё реже – до потери сознания. Не увлекался. Просто, когда вспоминал о смерти друга, его накрывало так, что чувствовал лишь отчаянное желание заглушить боль. Вот и пошёл в бар возле дома – помянуть рюмочкой-другой. Помянул, называется. Мать твою… Накидался до беспамятства.

Артём даже тихо застонал от этих мыслей. Сейчас хотелось просто похмелиться чем-то приличным – без угрозы, что его вывернет наружу.

Он прикрыл глаза и тут же погрузился в то, от чего бежал вчера в бар. Упрямая память швырнула его обратно – в прошлое…

***

Темнота словно прилипала к зубам. Густая, вязкая. В ней застревал каждый звук, каждый вдох. Запах сырой земли перемешался с гарью и проникал в ноздри, напоминая о недавнем огне.

Артём прижался к борту разбитой БМП, почувствовав под щекой холодный металл, пропитанный копотью. Сердце колотилось слишком громко – казалось, враг услышит удары сквозь корпус машины. Удерживая тепловизор перед глазами, он медленно переводил дыхание после короткого броска через открытое пространство. Никита присел рядом. Его движения были скупыми, точными, словно он боялся потревожить воздух.

В окулярах мир жил другой жизнью. Там, где глаз видел лишь вязкую пустоту, вспыхивали пятна тепла: разогретый корпус подбитой техники, догорающий обломок, крысы, шмыгающие в траве. Артём повёл прибором вдоль линии лесополосы – и сердце пропустило удар. На краю зрения мелькнули силуэты. Едва уловимые, будто сама степь решила пошевелиться. Фигуры людей двигались медленно, вразвалку, таская ящики из кузовов. Боеприпасы? Провизия? Не суть. Координаты есть. И этого было достаточно.

– Несколько грузовиков. Лесополоса восточнее развилки. Без прикрытия, – тихо бросил он после небольшой паузы. Голос звучал спокойно, почти буднично, словно он диктовал сухие строки в журнал наблюдений.

Никита застыл рядом, не дыша. Пальцы на спусковом крючке. Даже сквозь гул крови в висках Артём уловил, как его товарищ чуть дрогнул. Темнота уплотнилась, придвинулась ближе, степь наполнилась напряжённым ожиданием.

– Передаю, – шепотом сказал Никита, прижимая гарнитуру к губам.

На короткой волне ушёл пакет данных – координаты корректировщику. Через семь-восемь минут лесок превратится в ад. Пока же стояла мёртвая тишина. Лишь ветер шевелил обгоревший брезент на борту разбитой БМП.

Первый залп взрезал ночь ледяным воем – ровно двенадцать хриплых «чихов» с интервалом в две секунды.

Потом был отход. Последний для Никиты.

Морок. Кличка прилипла к Артёму намертво ещё в детстве. Бабка слушала его небылицы и только качала головой, ворча: «Ну ты и морок, Тёмка, чистый морок!» Он исчезал непонятно куда, а потом морочил ей голову выдуманными рассказами, да так убедительно, что старуха порой сама начинала верить. В глубине души гордилась – парень был смышлёный, глаза цепкие, язык подвешен.

Тогда это казалось просто дразнилкой. Позже, в армии, прозвище стало пророческим. Он оказался прирождённым разведчиком, ночным охотником. В учебке ВДВ это поняли сразу – место ему было в разведроте.

Его научили слышать. Слышать не просто шум, а сигналы – едва уловимые, скрытые в ночной тишине, когда даже собственное дыхание кажется угрозой. Его научили видеть. Не глазами – инстинктом. Научили чувствовать время. Завели внутренние часы, которые знают, когда нужно оставаться неподвижным очень долгое время, а когда – рвануть в единственный верный момент. Эти навыки не даются по учебникам. Их получают там, где ошибка равна смерти.

Зелёные поля под Горловкой, 2014–й. Украинские снайперы снимали их, как мишени на полигоне. Первый бой, первая кровь. Он выжил. Вытаскивал своих. Научился ненавидеть молча – без криков, без истерик. Просто сжимая зубы.

Через два года последовал перевод в разведгруппу ГРУ – не просто смена места службы. Это испытание на прочность. Жёсткий отбор, где каждый шаг проверяют на разрыв: марш–броски с полной выкладкой, изматывающие силовые нормативы, тесты на выносливость и холодный расчёт. Здесь нет места слабым. Только те, кто выдержал многочасовые переходы, бессонные ночи и психологическое давление, получали право носить нашивку «Сенеж». Разведка – не геройство в кино. Это умение молчать, терпеть и действовать, когда тело уже на пределе.

Он прошёл. Значит, был готов.

Разведчики ГРУ, работавшие методично, как часовой механизм, появлялись на Донбассе то в виде «отпускников» с рюкзаками, то в образе «добровольцев» с профессиональными движениями военных. На окраинах Дебальцево или Авдеевки они разворачивали импровизированные КП. Бумажные карты, карандашные пометки, шёпот в рацию – и через минуту рёв «Градов».

Ночью выходили малыми группами – по двое, реже – по трое. Чёрные тени скользили вдоль лесополосы, петляя между минными полями и проволочными заграждениями. Они двигались бесшумно, обходя патрули, не оставляя после себя никаких следов – только последствия.

На рассвете украинские дозоры находили уничтоженные наблюдательные посты. Трупы в лужах запёкшейся крови. Ни выстрелов, ни тревоги, ни следов борьбы. Только тишина, нарушаемая ветром, и необъяснимое чувство – будто кто-то следит за тобой. Иногда казалось, что сама степь дышит чужим присутствием – сдержанным, терпеливым, безжалостным.

У Артёма был друг – такой же, как он. Они понимали друг друга без слов. Вдвоём стоили целого подразделения. Но однажды удача отвернулась.

Вынырнувшая из рваных облаков луна заливала степь мертвенным светом, превращая редкие ветви кустарников в подобие застывших призраков. Два силуэта в камуфляже, пригнувшись, двигались в ночи. Артём шёл первым, пальцы плотно обхватывали прохладный металл автомата. Никита – в двух шагах позади. Его напряжённый взгляд скользил по степи, выискивая малейшие признаки угрозы. Внезапно он замер. В лунном свете между сухими стеблями полыни мелькнул едва заметный блик – тонкая проволока, натянутая в пятнадцати сантиметрах над землёй.

«Стой!» – раздался хриплый шёпот, но Артём уже делал роковой шаг.

Никита рванул друга за разгрузку, пытаясь оттащить в сторону и закрыть собой. В этот момент ночную мглу разорвала ослепительная вспышка – яркий белый свет, выжигающий сетчатку.

Артём ощутил удар – страшное физическое давление, сбившее их с ног. Земля резко приблизилась к лицу. Только когда тело уже падало, догнал звук – всесокрушающий рёв, разорвавший барабанные перепонки.

Он очнулся от резкой боли в боку. Мир плыл перед глазами, в ушах стоял непрерывный высокий звон. Артём попытался вдохнуть – в лёгких запершило от едкой смеси гари, тротила и степной пыли, вызывая тошнотворный кашель. Руки инстинктивно потянулись к автомату, но пальцы были как чужие, не слушались.

С трудом перевернувшись на бок, он увидел Никиту. Камуфляжная форма превратилась в лохмотья, бронепластины пробиты навылет. Артём не сразу осознал, что смотрит на лицо товарища – так обезобразило знакомые черты осколками. Левую скулу срезало, правый глаз залит тёмной жидкостью. Но грудь ещё поднималась – каждый вдох давался с хриплым бульканьем.

Артём не помнил, как поднялся. Его тело действовало само – накладывало жгут, доставало аптечку, проверяло оружие. Два километра по выжженной солнцем степи он тащил Никиту, цепляясь за редкие кусты, чувствуя, как горячая влага – пот и кровь – растекается по спине.

«Держись», – шептал он в такт шагам, хотя знал, что товарищ не слышит. В ушах по-прежнему стоял звон, во рту – вкус железа. И только один вопрос сверлил сознание: откуда взялась эта смерть на маршруте, который разведка назвала чистым?