Валерий Бронников – Тайбарей (страница 3)

Василий не спал. Он водил глазами, осматривая непривычную для себя обстановку. Похмельная память медленно к нему возвращалась. Во рту было сухо, как от похмелья, так и донимавшего его жара.

– Акулька, в санях продукты, надо прибрать, – сказал Илья.

– Накормлю вас, гостя и всё сделаю.

– Теперь это твой гость, корми его в первую очередь.

– У него жар, всю ночь бредил, сейчас немного очухался, пришёл в себя.

– Ещё бы, мужик, глядя на тебя, не пришёл в себя! – пошутил отец, – Я ко всему привык, а любому гостю ты в диковинку!

Акулина промолчала, налила в миску гусиного бульона и поднесла к Василию, который стеснялся показываться из-под одеяла раздетый.

– Я не хочу есть! – сказал он.

– Тебя сейчас никто не спрашивает, а я не хочу, чтобы ты умер с голоду, мы за тебя в ответе, – Акулина дала охотнику кусок хлеба, сама стала кормить его с ложки.

– Я встретил Семёна Лаптандера и передал с ним, что ты болен и находишься у нас, – сказал Василию Илья, – Можешь не беспокоиться, твоей семье передадут, болей здесь, сколько потребуется, здесь ты под присмотром, а Акулька тебя быстро вылечит! У нас много дел в тундре, а тут вы пока будете до выздоровления вдвоём, ты и будешь за хозяина, хотя, какой из тебя сейчас хозяин! Стопку не предлагаю, тебе пока лучше не увлекаться.

Василий созерцал раздетых женщин, непривычный к такой обстановке. Он привык, что в доме все одеты, даже если жарко натоплено. Как только он доел суп, подошла Матрёна и потрогала его лоб, свесив груди чуть ли не в его лицо.

Женщина сказала что-то дочери на ненецком языке.

– Я тебе сделаю компресс, – сказала Акулина, но сначала напою чаем и потом освобожу сани, родители опять уедут, на тебя, кроме меня, никто не будет смотреть. Удивительно, но мама что-то расщедрилась и разрешила употребить спирт не по прямому назначению, не во внутрь. Она предпочитает говорить на своём языке, поэтому не обращай сильно внимание, а русский язык она знает плохо. Сам знаешь, докторов у нас нет и лекарств тоже, лечимся без таблеток. Если уж совсем прижмёт, тогда приходится ехать к фельдшеру, а лучше всего не болеть и питаться здоровой тундровой пищей.

Василий молчал, стесняясь своего больного положения в чужом жилище. Он не смел возражать и что-то говорить, боясь обидеть хозяев, а потом промолвил:

– Я совсем забыл, у меня в рюкзаке дичь, надо сварить или вынести на холод.

Акулина сказала:

– Я всё прибрала, всё будет в порядке.

Её родители засобирались в тундру. Акулина переключила на них всё своё внимание, помогая собирать некоторые вещи, еду. Она же достала из-под шкур видавшую виды винтовку, приобретённую когда-то у басурман, шнырявших безнаказанно и вольготно у русских северных берегов якобы в поисках зверя, а на самом деле скупавших за бесценок у местных жителей меха, мясо, ягоды. Вооружённые до зубов они пользовались при случае местными женщинами и спаивали население, не имевшее в этой пустынной местности спиртное. Наутро местные мужчины не помнили, продали они свою продукцию или подарили, но иногда обнаруживали у себя вещи от обмена, например, как эта винтовка. А иначе откуда брать оружие, патроны, порох и другие товары? Ближайший магазин иногда находился за тысячу километров. Появлялось здесь и кое-что из одежды и обуви, выглядевших в этом снежном краю как-то нелепо. Материал, правда расходился в обиходе быстро. Местные рукодельницы использовали его на одеяла, пошивку малиц и примеряли кое-что на себя. Пользовались спросом и мужчины, чтобы не вырождалось местное население, состоящее из далёких и близких родственников.

Илья зашёл попрощаться:

– Приедем завтра, – сказал он, обращаясь больше к Василию, – Допьём спирт и будем обурдать с тобой строганину. А тебе, Акулька, ухаживать здесь за гостем, чтобы он остался доволен.

Илья выглядел по-походному: в малице, длинных пимах, подвязанных к затейливому поясу с цепочками, бляшками, застёжками и висевшем на нём же охотничьим ножом. Пояс подвязан так, что часть малицы свободно висела на нём вверху, образуя некоторое пространство, сохранявшее тепло для тела и для рук, имеющих возможность перемещаться из рукавов к груди для обогрева или залезания в карман. Головной убор отсутствовал. Вместо него на малице виднелся капюшон.

Нож является оружием, но и одновременно выполняет многие хозяйственные функции по обработке шкур, разделке зверя, приготовлении и поедании пищи, изготовлении деревянных саней-нарт и для многого другого. А Василию, например, он спас жизнь, являясь помощником для утопающего. Приём пищи с помощью ножа вообще отдельная местная достопримечательность. Нож не является столовым прибором, как, например, в ресторане или где-то в какой-то приличной семье, собравшейся за столом в городе. Здесь нож является собственностью хозяина, находящейся при себе и этот нож не используется при разделке пищи на кухонном столе. Он берётся в руку непосредственно при употреблении пищи, например, большого куска мяса и орудуют им непосредственно у самого рта для отрезания нужного куска. Хозяин ножа ловким движением отсекает кусок мяса у самой губы снизу-вверх и это не является каким-то исключением или искусством. Так делают все, даже дети.

Акулина, натянув малицу, вышла проводить родителей, а Василий остался лежать на своём месте.

После отъезда родителей Акулина достала спирт из отцовой заначки и приготовила всё необходимое для компресса. Затем она раскутала Василия, бесцеремонно стянула с него высохшие на теле трусы. Он не успел ничего сказать или воспрепятствовать.

– Поворачивайся на живот иначе сделаю что-нибудь не то, – сказала Акулина.

Василий послушно повернулся, а девушка принялась мужчину растирать спиртом, стараясь расходовать его в меру. Затем накинула на мокрую спину какую-то марлю и накрыла пергаментом, зафиксировав всё это прочно на спине, после этого разрешила повернуться на спину.

– Я бы не стала тебя накрывать, но поскольку ты больной, укутаю, а сама пока удалюсь, чтобы тебя не смущать своим видом.

Василий снова сказал:

– Ты очень красивая и больше похожа на русскую.

– А я и есть русская, поскольку отец мой немного русский, а мама коренная ненка. Но я Тайбарей, как отец, и не хочу называться по-другому. Я по-ненецки разговариваю, а язык знаю плохо. С ненецкого языка тайбарей переводится, как чернолобый. Ты на меня не сердись, я никогда с мужчиной не была и ничего не знаю. Отец хочет, чтобы я родила сына Тайбарея, поэтому я оказалась с тобой, а родители уезжают, чтобы оставить нас вдвоём. Отца я расстраивать не хочу, должна выполнить его волю.

– С мужчиной ты ночью уже была, но я плохо всё помню, был немного пьян и выключился из-за болезни, ты уж меня прости, причина уважительная. Мне чудились какие-то кошмары, якобы я снова тонул, но видел тебя.

– Ты стонал.

– Я не знаю, может и стонал.

– Но меня ты сразу захватил в охапку.

– Профессиональная привычка охотника – добычу не упускать!

– Я твоя добыча?

– Так получилось, в данном случае интересы совпали. Я здесь живу, но как-то не приходилось видеть, чтобы женщины в доме ходили без одежды.

– У нас не дом, а чум и живём мы по своим обычаям, подчас не имея никакой одежды, кроме изготовленной своими руками.

– От твоего лекарства становится очень тепло.

– Так и должно быть, спирт греет, он же удалил с поверхности все микробы, лежи, я скоро к тебе приду.

– У меня микробов на теле нет! – почему-то обидевшись, вдогонку девушке крикнул Василий.

Он размышлял: чернолобый может относится, как к оленю, так и к собаке или, например, к кому-то в дикой природе. Фамилия Тайбарей на Севере встречается довольно часто. Откуда всё пошло, он конечно же не знал, возможно, с незапамятных времён, с тех, когда присваивали фамилии, а, может, и вовсе не фамилии, а такие имена, чтобы друг друга не путать. Пусть будет Тайбарей, а Илье, проявившему гостеприимство, он отказать не мог, но боялся, что всё выйдет за пределы отдельно взятого чума. Хоть расстояния здесь и большие, но сарафанная почта работает исправно, даже лучше, чем настоящая.

Он окончательно протрезвел, немного оправился от температуры, стал думать и соображать лучше. «А компресс помогает», – подумал он, – «С таким лекарем не пропадёшь!» Его прошиб пот такой, что он стал весь мокрый.

Акулина управилась с делами и подошла к нему.

– Не подходи, я стал такой мокрый, будто снова вылез из речки!

– Не страшно – это из тебя вылезает хворь, способ проверенный и безотказный. А не подходить я не могу, я буду с тобой переносить все тяготы и лишения и буду тоже мокрая. Посмотри на меня, пока окончательно не стемнело, полюбуйся и я к тебе лягу, а компресс уберу.

В этот вечер и ночь они долго не спали, пока не стало внутри чума холодно из-за давно потухшей печки. Акулина, в конце концов, поднялась оживлять очаг, а Василий уснул мертвецким сном из-за отступившей болезни.

Когда тепло внутри чума разошлось, было ещё раннее утро. Василий спал, а Акулина легла рядом, облокотившись на локоть и в упор его рассматривала, любуясь крепким телом. Она не смела его будить, да и не было такой необходимости. «Пусть отдохнёт и наберётся сил», – думала она, – «Отец его пока всё равно не отпустит. Другого жениха для неё в обозримом будущем не найти, разве что такого же утопленника. Отец хоть относится к нему дружелюбно, но бывает очень твёрд и непреклонен в своих решениях».