Валерий Большаков – Инкорпорация (страница 10)
– Короче, Склифосовский, – пробурчал Иванов.
Жора возбуждённо заелозил.
– Подполковник Соколов – обычный военврач, приличный специалист, профессионал, но ко всем этим странным чудесам с «послезнанием» не имеет никакого отношения! Точно так же, как и его сын! Да, Андрей выбился в знаменитости, но он же не по щучьему велению доказал теорему Ферма, а минимум два года шёл к этому, рос, так сказать, над собой! Грыз математику! И… – подполковник неожиданно заулыбался. – Знаете, когда меня осенило? Этим летом, в Риге. Примчался туда, уже подстреленный, злой. Ведь Андрея не сволокли на Запад только потому, что одна команда похитителей помешала другой! Чарли Беквит силой отнял у «моссадовцев» схваченного Соколова – и передал нашим. Не знаю уж почему. То ли чувство справедливости взыграло, то ли израильская яхта помешала… Ну, не важно! Просто я тогда сидел в штабе, голодный, рана ноет, а в голове какая-то, знаете, кристальная ясность! Что ж такое, соображаю – и ЦРУ нацелилось на Андрея, и КГБ, а теперь еще и «Моссад»? И я впервые попытался глянуть на проблему не изнутри, а как бы со стороны. И подумал: «А если „Сенатор“ специально подставляет Соколовых? Если он их просто использует втёмную, особенно младшего, чтобы прикрыться ими, отвести подозрения от себя?»
– Не хреново девки пляшут… – начал Иванов поражённо, но не закончил свою любимую присказку. – Погоди… Но как?!
Минцев расплылся в улыбке и повёл руками, делая широкий жест:
– А вот, не знаю! Не имею ни малейшего понятия! Может, этот «Сенатор» как Вольф Мессинг, что угодно внушит любому!
Андропов с силой хлопнул обеими ладонями по столу и глубоко задумался.
– Интере-есная версия… – выговорил он. – Хм… Куда она нас выведет – или заведёт! – не знаю, но… Вот что. Надо заняться тем, что… Да просто внимательно оглядеться по сторонам! Вот Жора упомянул засаду у гастронома на Ленинском проспекте… А давайте вспомним, кто тогда присутствовал на операции? Не было ли рядом чужих? Не происходило ли что-то… м-м… странное, непонятное! Понимаю, что два года минуло, но попробовать-то можно? И по стрелку в Дурасовском переулке поработать, и по «Васе Крюкову». Вполне может статься, что мы кого-то упустили из виду, кого-то очень и очень важного… Задача ясна?
– Никак нет! – ухмыльнулся Жора. – Разрешите выполнять?
Геша Бубликов ничуть не изменился со времён «Алых парусов». Всё такой же тощий, усатый и загорелый, только теперь в комплекте с застиранными джинсами «Авис» и тельняшкой шла тёплая куртка – с залива ощутимо дуло. Хотя и с Разлива поддувало – ветра путались, сбиваясь на перешейке, заметённом дюнами, заросшем дубками, застроенном высотками и дачами.
– Тебе бы золотая серьга подошла, – ухмыльнулся я, поправляя сумку на плече и взглядывая на спутника.
– Ага! – осклабился Геша, топорща конармейские усы. – Серьга в ухо и попугай на плечо! Хех! Слушай… – он смущённо поскрёб в затылке. – Если ты ко мне, как к «адмиралу» приехал, то огорчись – «Корсар» в ремонте.
– Я приехал, как к токарю 5-го разряда. – вынув бледную миллиметровку, я с хрустом развернул лист. – Это эскиз маркера, духового ружья. Ковбои таким бычков метили – пуляли шарики с краской… – кратко расписав суть пейнтбольных радостей, я ткнул пальцем в набросок: – Сверху тут фидер, он вроде магазина. Засыпаешь в него боекомплект – желатиновые шарики диаметром семнадцать целых три десятых миллиметра – и одиночными по врагу… Вот тут, спереди, съёмный ствол.
– И как это работает? – склонил голову Бубликов, любопытным взглядом чертя по бумаге.
– Не просто, – заговорил я, концентрируясь на чёткости формулировок. – Смотри. Основной механизм – это газовый клапан, но шарик вылетает из дула на скорости девяносто метров в секунду, поэтому простым нажатием пальца ты клапан не откроешь – сил не хватит. Тут всё немножко иначе работает. Вот этим штырём в задней части маркера – видишь? – сжимаешь пружину, и она отводит ударник. Жмёшь на спусковой крючок, пружина срабатывает, ударник бьёт по клапану – и выпущенный газ тратится сразу на два усилия: во-первых, выстреливает шарик, а, во-вторых, отводит ударник, сжимая пружину, и тот фиксируется для следующего выстрела.
– Полуавтомат, – понятливо кивнул Геннадий.
– Именно. А вот это – затвор или «болт», как бы полая трубка. Он соединён с ударником и движется вместе с ним. Когда ударник зафиксирован, затвор-болт находится в крайнем заднем положении – и открывает канал, по которому в маркер попадает пейнтбольный шарик с краской. Жмёшь на спуск – освобождается ударник и, вместе с «болтом», оба движутся вперёд. «Болт» при этом толкает шарик внутрь ствола и перекрывает канал из фидера…
– Так… Понял… – затянул Бубликов. – Хм… А почему шарик между выстрелами не вываливается из ствола?
– Хороший вопрос! – улыбнулся я. – Правильный. Между выстрелами шарик удерживается фиксатором – болдетентом. Когда затвор начинает двигаться, он шариком надавливает на болдетент, тот проминается – и пускает боеприпас в ствол.
– Хитро… – Геша затеребил губу. – Стоп… – он пошарил взглядом по эскизу. – Баллон, получается, отдельно?
– Да.
– Большой?
– Ну, где-то на литр или чуть меньше. Но чтоб под двести атмосфер.
– Угу… – Бубликов задумался, озабоченно при этом помаргивая. – Нет, интересная штуковина… Я в «войнушку» сыграл бы! Ну, с тебя чертежи тогда.
– Обязательно, – кивком согласился я. – Сроки? Хотя бы примерно?
Геша взлохматил волосы, уставляя взгляд под облака.
– Ну-у… Первый экземпляр – не раньше декабря. Испытаем когда, что-то наверняка менять придется… Ну, это нормально. И сколько тебе этих… маркеров надо?
– Пятнадцать-двадцать, для начала.
– Осилим, – кивнул Геша. – Я своих охламонов привлеку. Хоть и пэтэушники, а руки у них откуда надо растут. Сделаем. Но не раньше марта.
– Понял. И… сколько? – осторожно забросил я вопрос.
– Три пригласительных на первый бой! – ухмыльнулся Бубликов. – Дешевле даже не проси!
Я доехал до Финляндского вокзала, там спустился в метро и вылез на «Площади Восстания».
Небо над головой привычно хмурилось, но настроение держалось приподнятым. О маркерах я больше не думал, перегрузив проблему на Гешу. Человек он надёжный, проверенный, сроки выставил реальные. «Боеприпасами» занимается Яся с незнакомой мне Софой – и тут полный порядок.
Пейнтбольные шлемы, налокотники-наколенники? Пф-ф! Да это, вообще, пустяки! Время есть, до весны точно успею. Пятнадцать… Нет, лучше двадцать комплектов. Изготовим, ничего страшного…
Я усмехнулся: мои милитаристские фантазии понемногу обрастали плотью. Добро должно быть с оружием в руках.
Вспоминая прожитые мною восьмидесятые, я прекрасно понимал, что повторения прошлого не будет. Вот, прямо сейчас, на моих глазах, происходит слом того настоящего, которое мне знакомо.
Одни люди уходят – их снимают, сажают в СИЗО, отправляют на пенсию или ссылают в Африку чрезвычайными и полномочными. Другие приходят – Андропов, Талызин, Квицинский, Канторович…
Я невольно улыбнулся, вспомнив Леонида Витальевича – вот уж кто доволен и даже счастлив, затевая «великие перемены»!
И всё равно, поджимает тревога, холодит боязнь. А выйдет ли что путное? Не оплошаем ли?
Память моя подводит всё сильнее, всё чаще не смыкаясь с реалом, и уже не получается искать опору в завтрашнем дне – будущее скрыто плотным, непроницаемым туманом, а послезавтрашние победы или горести мне не ведомы…
Задумавшись, я обнаружил, что впереди укрощают коней над Фонтанкой, и свернул на Рубинштейна – там, сразу на углу, привечала оголодавший народ сосисочная, обидно прозванная «Гастритом». Ну, и зря. Столовая, как столовая – дёшево и прилично. И вкусно.
До войны там держали кафе-автомат. Заходишь, небрежно бросаешь мелочь в монетоприёмник, и тебе – раз! – получите бутерброд с сыром. Или с колбасой.
Нынче тут живые повара, а «Гастрит» славится «фирменной» солянкой с лимончиком да сосисками с тушёной капустой.
Невольно сглотнув, я зашёл подкрепиться – сосисочки звали меня и влекли неудержимо. Натуральные! Свежие! Пахнут! Расплатившись, устроился у окна – и вкусил. Розовая сочная мякоть идеально сочлась с белокочанной вязью и ломтиком «Дарницкого».
Я усмехнулся, жуя. Юность – всего лишь продлённое детство, а какая у ребёнка, по малолетству не отягощённого духовными потребностями, высшая радость и благодать? Правильно, вкусная еда…
– Вы позволите? – дребезжащий голос опал шуршащими жёлтыми листьями.
Сухонький старичок клонился у моего столика, едва удерживая подрагивавший поднос. Лакированная, потёртая трость висела у него на запястье.
– Да, пожалуйста, – поспешно сказал я, хоть и без особой охоты. Не люблю делить стол с чужими – они мешают думать, не дают сосредоточиться, и вообще… А куда деваться?
– Благодарю… – старикашка присел напротив с порцией местной солянки.
Я присмотрелся, незаметно скашивая зрачки. Сосед кряхтел и вздыхал, как мне показалось, не в меру – вблизи он не выглядел окаменелостью. Да, волосы и бородка металлически поблёскивали проседью, но кожа узкого, подвижного лица не коробилась морщинами. И глаза живые, без потухшего, бессмысленного взгляда, свойственного старикам, запустившим разумение.