Валерий Большаков – Инкорпорация (страница 11)
Костлявые запястья, вылезавшие из рукавов ветхого старомодного пиджака, принадлежали человеку тощему и узкоплечему, однако свитер толстой вязки компенсировал худобу.
«Интересный экземпляр…» – подумал я, накалывая вторую сосиску.
«Экземпляр» церемонно хлебал солянку, не сгибаясь простецки над тарелкой, а держа спину прямой, и неожиданно выдал с легчайшим еврейским говорком:
– Скажите, Андрей, а если бы «Моссад» не затеял ту дурацкую эксфильтрацию, а вас просто пригласили бы в Израиль… Дали бы вы свое согласие?
Хорошо хоть, откусил я маленький кусочек, а то, наверное, подавился бы. Все мои вяло текущие мысли смыло волной ледяного напряжения. Откуда «Экземпляру» известно моё имя?
Ну, имя-то ладно, мог услыхать – или узнать при встрече, персона-то моя публична. Но эксфильтрация…
– Меня так и тянет спросить: «На кого работаете?» – сухо заговорил я. – Впрочем, судя по вашей информированности… да и по обличью, вы и сами сотрудничаете с «Моссадом». Может, хотя бы представитесь?
Старик слушал меня внимательно, чуть ли не с одобрением.
– Ой-вэй, Андрюша… – с развязной непринуждённостью отмахнулся он. – Мои паспортные данные ничего вам не скажут, я всего лишь старый больной еврей. Хотя… Ладно. Только ради вашего спокойствия и пущего доверия! Зовите меня Ефимом Лейбовичем. А что касается сотрудничества… – его губы скривились в усмешке. – Все мы с кем-то сотрудничаем, Андрей, такова нынешняя жизнь. Вы сотрудничаете с КГБ и ЦРУ, я с «Моссадом»… Но разве кто-то из нас двоих предал свою Родину? Таки нет.
Помолчав, я осторожно заговорил:
– Чтобы ответить на ваш вопрос, Ефим Лейбович, мне нужно хоть что-то понимать. Когда меня вязали ребятишки из Тель-Авива, я слышал и про «Машиах», и про «Кровь Давидову»…
– О, это просто, Андрей! – с готовностью закивал мой визави. – Чекисты называют вас «Сенатор» или «Объект-14». Агенты ЦРУ почему-то окрестили «Слоном», а директор «Моссада» дал вам кодовый псевдоним «Машиах».
– «Мессия»? – сощурился я.
– Совершенно верно! Отсюда и название всей операции – «Кровь Давидова». Ибо, по писанию, Мессия – то бишь, «помазанник Божий» – потомок царя Давида.
– А директор «Моссада» не уточнял, как именно он удостоверится в моём родстве с Давидом Евсеевичем? – усмехнулся я.
Старикан молча улыбнулся, скаля крепкие белые зубы.
«Старикан ли?» – мелькнуло в голове, а вслух я сказал:
– Ни в Израиль, ни в Соединённые Штаты пока не собираюсь. – Мне удалось выдержать недолгую паузу. – Знаете, я уже столько всего понахватался, столького наслушался – и от наших, и от ваших, и от парней из Лэнгли, что некоторые вопросы… вроде заданного вами, начинают дико раздражать. Подумайте лучше, почему сотрудники трёх ведущих спецслужб мира тупо упёрлись в мальчишку из Ленинграда? Что данный факт доказывает – их тождественно равный профессионализм? Или общую, фатальную и смешную ошибку, совершённую всеми по очереди, вернее, по эстафете? Ефим Лейбови-ич! – мой голос зазвучал на самой проникновенной ноте. – Я не тот, кого вы ищете! Примите это, как данность. – Не выдержав высокого штиля, резко закончил: – И оставьте меня в покое!
Я покинул «Гастрит» и обернулся, лишь выйдя к Невскому. Ефим Лейбович неспешно удалялся в сторону Пяти углов, тяжело опираясь на трость. Двинуть следом, изображая «наружку»?
А если на то и расчёт? И не слишком старый, вполне себе здоровый еврей выведет меня к группе захвата? Спрашивается: оно мне надо?
Поискав в кармане двушку, я зашагал к ближайшему телефону-автомату – суетливая дама в пальто как раз покидала застеклённую будку. Сняв увесистую, литую трубку, я бросил две копейки и набрал номер Минцева…
Глава 5
Перерыв на обед истекал временем, как большая перемена в школе. Я почти физически ощущал бестелесное шуршание секунд – мельчайших песчинок, что пересыпались в ужатой колбе вселенских часов.
Правда, отрешиться от земного и медитировать, внимая Великой Пустоте, не получалось – мы с Ясей дожидались звонка в правом крыле факультета, где коридоры широки, а столы велики.
На них сидели, болтая ногами, строчили конспекты или играли: в коробок (щелчком подбросишь с края стола – получишь очки или прогар, смотря какой стороной ляжет на стол), в бирюльки (из кучки спичек надо было вытаскивать по одной, чтоб другие не шелохнулись), в морской бой, в крестики-нолики, в «города»…
Но мы с Яськой следили за дружной компанией, рубившейся в «Боб-доб» – игроки дифференцировались на две команды и азартно топтались, разделённые старомодным столом на фигурных ножках, основательно покрытым тёмным матовым, местами облупившимся лаком.
У одной команды – пятак; вторая команда – отгадывающая – кричит: «Боб!» Первая отвечает: «Доб!» – и капитан, здоровенный детина в армейских штанах и в объёмном свитере крупной вязки, стукает ребром денежки по дереву. Снова: «Боб!» – «Доб!» – стук пятака. И ещё… И ещё…
И вдруг, сразу после отзыва «Доб!», отгадывающие орут: «Руки на стол!» – и на лакированную крышку грохаются пятерни всей команды, владеющей монетой. Одна из ладоней накрыла пятикопеечный кругляш. Вопрос: какая?
Мои губы поневоле растянулись в ухмылке: типичное напёрсточничество – но честное, шумное и весёлое! А у капитана, что щеголяет в «бабушкином» свитере цвета овсянки, лицо открытое, по-ребячьи пухлощёкое – и оно просто плющится от радости…
Я стоял, прислонившись к подоконнику, а бедром упираясь в массивную столешницу. Яся с детской непосредственностью уселась на стол, тискаясь ко мне тёплым боком, и моя рука бездумно легла на приятственно тонкую талию.
– Знаешь, что я вчера выяснила? – негромко сказала подруга. – Оказывается, это ещё Хрущёв задумал перенести Матмех с Васьки на Мартышкинские болота. Представляешь? Вот точно – троцкист! Враг народа!
– Минула нас чаша сия, – криво усмехнулся я, нечестивым глазом косясь на гладкие девичьи коленки.
– Просто в этом временном потоке не все дурости Хрущёва были реализованы его продолжателями в равной степени, – заговорила Яся лекторским тоном. – Физфак и Химфак переехали, как миленькие, а вот с Матмехом сработал-таки здравый смысл: вместо нас в Мартышкино отправили «приматов»[6]. Стыдно, – лицемерно вздохнула она, – но я рада! А Софа-то, Софа… Стонет в голос, жалуется и причитает. Говорит, дотуда сорок пять минут пилить на электричке! А ведь надо сначала до Балтийского на метро добраться – это ещё полчаса, как минимум. Нормально?
– Идиотство, – согласился я и подозрительно глянул на девушку. – А ты это к чему?
Ясмина прыснула в ладонь, посматривая на меня смеющимися глазами.
– Нет-нет! Ты тут ни при чём, это всё Никита Сергеич! Я только суммировала доказательства того, что мы действительно плещемся в альтернативном временном потоке. Пока что, на мой взгляд, неопровержимых улик всего две – это ситуация с Варварой Таневой и авария на «Три-Майл-Айленд» – и обе ничем не связаны с твоим «попадосом», как ты выражаешься… – Она задумалась, рассеянно гладя мою руку. – Знаешь, мне сейчас в голову пришло такое, что даже страшно стало… А ведь я могла и не встретиться с тобой! Да-да! Мама же подавала документы в школу ещё в шестьдесят восьмом – мне к первому сентября исполнилось бы шесть лет и девять месяцев. Кто ж знал… Я тогда как раз простудилась сильно, долго болела, да ещё осложнение на почки. Меня сразу освободили от физры, а мама, вообще, решила «дочу» не отдавать в школу! Побоялась просто… – Она хихикнула, лукаво взглядывая на меня. – Я этим освобождением аж до восьмого класса прикрывалась, хотя весь «пиелонефрит» перешёл в «воспаление хитрости»! Лодерит у меня был, ничего страшного. Но тогда хворь мне здорово помогла – я пошла в первый класс на год позже, вместе с Томкой, с Сёмой, с тобой… – Острый Ясин локоток игриво ткнулся в мой бок. – Мальчишка! Я тебя на семь месяцев старше!
Теперь пришла моя очередь кривовато улыбаться:
– А я тебя – втрое.
Яся затихла и прижалась теснее, словно прося прощения «за недозволенные речи». Я с удовольствием притиснул Шахерезаду Рамиловну, отпуская милый грех.
Что там не говори, а девушка здорово облегчила мне жизнь. Казалось бы, впору беспокоиться и переживать, ведь и тайна личности раскрыта, и секреты моего Дела. А я испытываю восхитительное, драгоценное утешение, ибо нас стало двое!
Тут, словно иллюстрируя мой вывод, к нашему столу присоседилась парочка однокурсников – они азартно толкались, прикрывая листочки, вырванные из тетради.
– Дэ пять, – бубнил Сева Котомин.
– Мимо, – деловито сообщил Коля Явор, шмыгнув носом. – Же четыре.
– Ранен…
– Же пять! – кровожадно выпалил Явор.
– Мимо! Дэ семь!
Морской простор сотрясали гулкие взрывы, тяжко опадали пенные массы воды, вздыбленные снарядами главных калибров. Линкоры угрюмо дымили вдалеке, а крейсер под командованием адмирала Явора опасно кренился, дымясь развороченным ютом…
Унесённый воображением, я даже вздрогнул, воротясь в явь – мимо стремительно двигался Серёга Ананьевский, краса и гордость Матмеха, он же комсорг факультета. На каждом шагу Ананьевский смешно подпрыгивал, словно пытаясь встать на носочки, но как будто не замечал изъяна в походке.
А вот Ясю секретарь комитета ВЛКСМ углядел мигом, и притормозил. Косясь на девушку, протянул мне вялую кисть.