Валерий Безлюдный – Сквозь падения к полету (страница 6)

Мы изучали мировую литературу, философию, историю культуры, психологию, социологию, этику, эстетику, историю костюма и множество других дисциплин, смысл которых в восемнадцать лет казался сомнительным и далеким от реальной жизни. Тогда мне казалось, что всё это существует отдельно, а позднее я понял, что жизнь как раз и состоит из этих вещей: за каждым решением скрываются убеждения, за убеждениями — опыт, за опытом — воспитание, за воспитанием — история семьи, а за историей семьи часто стоит история целой страны. Наверное, именно тогда впервые начал формироваться мой системный взгляд на мир.

Параллельно существовала и другая жизнь, не менее насыщенная. К сентябрю я окончательно закрепился в «Айсберге», работая по пять ночей в неделю, и теперь, оглядываясь назад, с трудом понимаю, каким образом мне удавалось выдерживать такой ритм: ночная работа в клубе, утренние занятия в Академии, дневные пары, а затем снова работа — и так без остановки.

Синдром отличника никуда не исчезал. Прогуливать занятия я себе категорически не позволял, даже когда организм буквально отключался на ходу. Поэтому в Академии появилось любимое место: проходная лестница возле актёрской кафедры и старая батарея, которая, казалось, старалась обогреть весь Луганск одновременно. Во время больших перемен я ложился там, подкладывал под голову сумку с конспектами и засыпал моментально, без переходов, мыслей и снов. Эти двадцать минут сна были, наверное, самыми сладкими за всю мою жизнь.

Именно тогда я впервые столкнулся с вещью, которую долго не мог понять: многие мои однокурсники практически не появлялись на занятиях, особенно контрактники. Для меня это выглядело абсолютно абсурдно: я вырос в мире, где за всё приходилось платить трудом, и мысль о том, что человек отдаёт деньги за образование и при этом не пользуется им, казалась мне глубоко неправильной. Возможно, потому я до сих пор не могу до конца это понять, слишком хорошо помня цену возможностей.

Пик усталости пришёлся на начало ноября, когда «Айсберг» праздновал день рождения. Я вернулся домой почти под утро, понимая, что вставать в Академию через два с половиной часа было бы невозможно: если сейчас усну, уже не проснусь. Я решил не ложиться, сел играть в PlayStation, и до сих пор помню ту предрассветную тишину, тёмную комнату, экран телевизора и бабушку, которая несколько раз подходила, пытаясь уговорить меня хотя бы немного отдохнуть. В конце концов я всё же сдался, и тогда произошло то, что казалось забавным тогда и тревожным сегодня.

Проснувшись днём, я сел в кресле в бабушкиной комнате, и она молчала так необычно, словно пыталась прочесть мои мысли. Наконец она рассказала, что утром пыталась разбудить меня несколько раз, а я открывал глаза, кричал матом, вставал, уходил в другую комнату, садился в кресло и снова засыпал. Сам я ничего этого не помнил. Именно тогда бабушка задала вопрос, который остался со мной на всю жизнь:

— Валер, скажи честно… ты наркоман?

Сначала я обиделся. Я не пил, не употреблял, не курил, и во многом из-за детских воспоминаний об отце всегда держался подальше от зависимостей. Но потом понял её страх: она боялась за внука, который работал по ночам, спал по несколько часов и однажды перестал осознавать происходящее вокруг. На следующий день я сдал анализы и принес ей результаты, не потому что должен был что-то доказывать, а потому что видел, как сильно она переживает.

После этого впервые осознанно снизил нагрузку и убрал одну рабочую смену. Тогда я понял простую истину, которую жизнь неоднократно подтверждала: всех денег не заработать, а здоровье можно потерять гораздо быстрее, чем кажется.

Но самое ценное, что дала Академия, — не знания, а встреча с Владимиром Андреевичем Саганом, человеком, который медленно менял мой взгляд на жизнь. Однажды, после театральной комедии, где я особенно хвалил актёра за органичность и живость, Владимир Андреевич спокойно сказал:

— А ты знаешь, что он позавчера похоронил жену?

Я замолчал. Не понимал, как человек способен выйти на сцену через два дня после такого и заставлять людей смеяться, когда самому хочется кричать от боли. Ответ пришёл позже во время изучения «Этики» Станиславского: фраза «не приходи в театр в грязной обуви» означала гораздо больше. Какими бы тяжёлыми ни были личные проблемы, зритель не обязан их нести вместе с тобой. Человек пришёл за своим опытом, эмоциями, историей, и твоя задача — честно выполнить своё дело.

Эта мысль навсегда осталась со мной. Именно тогда начало формироваться моё отношение к ответственности перед людьми. Как ведущий, я не имел права приносить на сцену свои проблемы. Как барбер — перекладывать своё плохое настроение на клиента. Как руководитель — заражать команду страхами. Жизнь может быть какой угодно: с кризисами, потерями, болью и разочарованиями, но если ты выходишь к людям, обязан сделать своё дело достойно. Даже в самые тяжёлые периоды я почти никогда не позволял себе разваливаться публично.

И вместе с этим начал постепенно зарождаться внутренний рост, который лишь позже, в самых трудных испытаниях, обернулся ясностью, силой и пониманием истинных ценностей

ГЛАВА 9. Трещина

Первая серьёзная трещина в фундаменте моего актёрского будущего появилась неожиданно и болезненно. Я завершил свою первую сессию на отлично, получил повышенную стипендию и, казалось бы, мог быть доволен. Но реальность оказалась иной, и я столкнулся с неприятным открытием. Практически все мои одногруппники, которые весь семестр почти не появлялись на парах, также спокойно закрыли сессию хорошими оценками.

Сначала я не мог понять, как это возможно. Я посещал занятия, готовился, участвовал в дискуссиях, выполнял все задания, и тем не менее выяснилось, что некоторые вещи решаются проще, чем я думал: художественный руководитель может просто «договориться». В тот момент что-то внутри меня надломилось. Для человека, который всегда относился к дисциплине с уважением, это выглядело как разрушение самой идеи справедливости системы.

Я стал постепенно отстраняться от предметов, которые казались мне бессмысленными, продолжая посещать лишь те, что вызывали живой интерес. Интерес к самой системе обучения медленно умирал. В то время клубная индустрия начала давать свои плоды, и я видел результаты усилий, которые прилагал.

Но настоящая трещина образовалась во время практики в Украинском драматическом театре. Мы ставили «Конотопскую ведьму», и именно тогда мое прежнее представление о театре и сцене, которое Владимир Андреевич так мастерски внушил мне на творческом экзамене, оказалось под угрозой. Я не видел магии. Я видел производственный цех, режиссёра, задачи, команды и схемы. Вся идея художественного созидания превратилась в механизм, который нужно было просто правильно выполнять.

Кульминацией стало то, что однажды в субботу, выйдя в холл за глотком воды, я столкнулся с панихидой по какому-то блатному. Посреди театра стоял гроб, вокруг — люди, батюшка, отпевание. И всё это происходило в пространстве, которое для меня ещё недавно было почти священным. Я могу спокойно воспринимать прощание с артистами — это красиво, символично, достойно. Но когда театр превращается в арену для любых ритуалов за деньги, для меня это стало чуждым, холодным и лишённым смысла. Я стоял и наблюдал за этим, ощущая, как рушится ещё одна идеализация в моей душе.

Я вернулся в репетиционную, переоделся, собрал вещи, попрощался с одногруппниками и ушёл из театра. Владимир Андреевич позже спросил меня, почему я не участвую в спектакле. Я сказал ему правду, и он принял моё решение без лишних слов.

На последней сессии третьего курса я нашёл человека, который помог мне решить вопрос с зачёткой, перевёлся на заочное обучение и уехал работать в Сочи. Тогда я ещё не знал, насколько сильно этот город изменит мою жизнь. «Конотопскую ведьму» я так и не посмотрел.

Спустя год я пришёл на дипломный спектакль своих одногруппников уже с будущей женой. Спектакль назывался «Муж и жена снимут комнату». И там Владимир Андреевич вновь показал мне то самое искусство, в которое я когда-то влюбился: живое, настоящее, способное пробивать человека насквозь, заставлять его ощущать, переживать и сопереживать. В конце представления мы сидели вместе с Лерой, и слёзы сами катились по щекам. В этот момент я вновь испытал то редкое состояние, которое невозможно объяснить логикой. Это был катарсис, глубокое осознание, что настоящее искусство не исчезает и живёт там, где есть душа, а не механика.

И именно тогда я понял, что настоящая трещина была не во внешней системе, не в несправедливости оценок и формальностей, а в разрыве между ремеслом и магией, между видимым и настоящим. И как часто бывает, именно через это разочарование рождается понимание, которое формирует истинный путь.

Глава 10. Сочи

Летом 2011 года я закрыл сессию на третьем курсе, перевёлся на заочное обучение и впервые по-настоящему уехал из дома.

На первый взгляд в этой истории не было ничего необычного. Каждый год тысячи молодых ребят отправляются на юг в поисках заработка, новых впечатлений и той самой взрослой жизни, которая издалека всегда кажется гораздо интереснее, чем оказывается на самом деле. Тогда мне казалось, что со мной происходит ровно то же самое. Лишь спустя годы я понял, что именно то лето стало одним из самых важных периодов моей жизни, потому что изменило во мне гораздо больше, чем я мог заметить в тот момент.