Валерий Антонов – Рюрик (страница 4)

Мужчины подхватили. Запели. Глухо, гортанно, отбивая ритм ладонями по бёдрам. Женщины вторили, высоко и пронзительно. Бубен бился в этом гуле, как сердце огромного зверя.

Жертвенного быка вывели из загона. Белый, с рогами, обмотанными красными лентами, с венком из колосьев на шее. Он не сопротивлялся, жевал жвачку, глядя на людей доверчивыми чёрными глазами, в которых отражался огонь костра. Его вели двое мужчин — крепких, бородатых, в кожаных передниках. Бык переступал копытами, и земля под ним вздрагивала.

Рарог замер. Он смотрел на быка. На его глаза. На то, как он переступает копытами, как его шкура вздрагивает от мух. Ему казалось, что бык смотрит прямо на него, что он что-то знает, что он прощается.

— Не смотри, — сказала Лада, дёрнув его за руку. — Пойдём.

Но он не мог отвести взгляд.

Кузнец — огромный мужчина с руками, как дубовые корни, с опалёнными волосами и чёрным от сажи лицом — вышел из толпы. В руках он держал топор на длинном топорище, с широким лезвием, блестевшим на солнце. Он подошёл к быку, поднял топор.

Бык дёрнулся. Но его держали крепко.

Удар.

Кровь брызнула фонтаном, окатив стоящих рядом. Она была ярко-алой, почти оранжевой в свете костра. Бык захрипел — низкий, утробный звук, от которого у Рарога всё похолодело внутри. Он упал на колени, потом на бок. Его глаза — всё ещё доверчивые — смотрели на небо.

А потом Рарог услышал.

Бубны забили быстрее. Громче. Женщины закричали — высоко, пронзительно. Мужчины запели — низко, гортанно. И всё это слилось в один звук, который входил в него через уши, через кожу, через пальцы, через каждый волос на теле. Он видел, как бык умирает, но он видел не быка. Он видел что-то другое.

Языки пламени над костром. Они извиваются, сплетаются, образуют узор. Птицу. С огромными крыльями, с тремя острыми зубцами на конце каждого крыла. Она парит над быком, над людьми, над костром. Она смотрит на него. Прямо на него. Её глаза — чёрные, глубокие, как ночь, как вода в озере, как бездна.

Рарог почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как воздух становится слишком тяжёлым, слишком густым, чтобы дышать. Как звук бубнов оборачивается вокруг его головы и сжимает, сжимает, сжимает.

Он упал.

Не как падают — плавно, на колени, подкошенные слабостью. Он упал как мешок, как камень, как подрубленное дерево, ударившись головой о край старого пня, что торчал у края площади. Кровь потекла из рассечённого лба — тонкая струйка, смешиваясь с пылью и потом.

— Рарог! — крикнула Лада.

Она опустилась перед ним на колени, но он не слышал её. Он слышал только птицу. Она билась внутри его головы, она кричала, она звала его.

«Ты — мой. Ты — тот, кто видит. Ты — тот, кто слышит. Мы — с тобой. Всегда».

Он открыл рот, чтобы крикнуть, но не смог. Голос пропал. Вместо крика — только хрип, тонкий и жалкий. Он потерял сознание.

Лада смотрела на него. На его тонкое, бледное лицо. На кровь, которая текла по виску, стекая в глаз, в ухо, на шею. На пальцы, которые всё ещё дрожали, царапая землю, как будто он хотел что-то нарисовать — или что-то схватить.

— Маляка, — прошептала она. — Ты только не помирай. Ты только не уходи.

Она взяла его за руку и почувствовала, как его пальцы сжали её. Слабо, но сжали.

— Я с тобой, — сказала она. — Я с тобой.

На коре рядом с ним, случайно начерченная его пальцем, когда он падал, была птица. Крыло с тремя зубцами. И она была похожа на языки пламени.

Птица, которая смотрела на небо, которое уходило из-под ног.

V.

Вечером, когда праздник закончился и костёр прогорел до углей, когда пьяные мужчины разбрелись по домам, а женщины унесли детей, Рарог очнулся в тёмном тереме.

Голова болела, лоб был перевязан тряпкой, пропитанной настоем полыни и подорожника. Пахло дымом, сухими травами и чем-то кислым — может, квасом, может, ржаным тестом.

Он открыл глаза и увидел, что кто-то сидит у двери, упершись широкими плечами в косяк.

Это была Лада.

Она грызла сухую рыбу и ждала, пока он очнётся. Увидев, что он открыл глаза, она подошла. В руке у неё была обгоревшая палочка — из костра, тонкая, с заострённым концом.

— На, — сказала она, сунув её в его ладонь. — Тонкая. С ней сподручней рисовать. Я нашла.

Рарог смотрел на палочку. Потом на неё.

— Ты ждала меня, — сказал он.

— Я всегда буду ждать, — сказала она. — Ты — мой маляка. Я — твоя скала. Только не помирай больше, ладно?

Он улыбнулся. Впервые за этот день.

— Хорошо, — сказал он.

Она села рядом. Её широкая, грубая ладонь накрыла его пальцы.

— Ты нарисуешь мне птицу? — спросила она. — Ту, которую ты видел? Я хочу посмотреть.

Он кивнул. Взял палочку. Взял кусок коры, который она принесла.

И начал рисовать.

Языки пламени. Крыло. Птицу с тремя зубцами на конце.

Ту, которая была с ним всегда.

Так началась эта история. С костра, с бубна, с жертвенной крови, с птицы, привидевшейся мальчику в самый страшный миг его жизни. Тогда никто не знал, кем он станет. Никто не знал, что этот бледный мальчик, упавший в обморок от звука бубна, через много лет поведёт за собой народы, построит города и даст начало государству, которое переживёт его на тысячу лет.

Никто не знал. Кроме, может быть, одной некрасивой девочки с серыми, как болотная вода, глазами, которая сидела рядом, держала его за руку и ждала, пока он очнётся.

Она всегда ждала. Она всегда будет ждать.

Так начинаются легенды.

ГЛАВА 2. КРЫЛО НА КОРЕ

Утро после праздника. Дом, в котором живёт семья Рарога. Солнце едва поднялось над лесом, и свет его, просачиваясь сквозь щели в крыше, лежал на земляном полу длинными золотыми полосами. В доме было тихо — так тихо, как бывает только после больших праздников, когда все спят, утомлённые медовухой, песнями и жертвенным дымом. Где-то за стеной мычала корова, недовольная тем, что её доят позже обычного. Где-то на дальнем конце городища пел петух, но голос его звучал неуверенно, как будто он сам не верил, что наступил новый день.

Сруб из толстых сосновых бревен, проложенных мхом, двускатная крыша, крытая дерном, в котором уже успела прорасти трава. Внутри — одна большая комната, разделённая на две половины занавеской из грубой шерсти. В одной — печь-каменка, сложенная из больших валунов без раствора, с открытым устьем. Вокруг печи — глиняная посуда: горшки, кринки, плошки. В другой половине — полати, широкий деревянный настил, на котором спала вся семья. Под полатями — сундук с одеждой, пара коробов с зерном, лукошки. Над всем этим — пучки сухих трав, подвешенные к потолочным балкам: полынь, зверобой, душица, богородская трава. Они пахли горько и сладко, и запах этот пропитал все бревна, всю одежду, весь воздух.

На стене, напротив печи, висели пустые ножны отцовского меча. Кожа на них выцвела, затвердела, но рукоять, которую Ратибор сжимал перед последним походом, всё ещё хранила отпечаток его ладони. Рарог не помнил отца, но знал: этот меч был тяжёлым, а рукоять — слишком широкой для его тонких пальцев.

Рарог проснулся от того, что кто-то тяжело дышал ему в затылок.

Голова гудела, как пустой котёл, по которому ударили палкой. Лоб был перевязан тряпкой, пропитанной чем-то горьким и липким. Пахло полынью, дымом, мокрой шерстью и ещё чем-то кислым, как ржаное тесто, которое мать ставила на закваску.

Он лежал на полатях, укрытый старой медвежьей шкурой, вытертой до блеска. Свет из щели в крыше падал прямо ему на лицо. Он зажмурился. Во рту было сухо, как в печи.

— Проснулся.

Голос был хриплым, низким. Знакомым.

На краю полатей, у самой стены, сидела Лада. Она не спала. Она сидела, поджав под себя ноги, и смотрела на него. В руках у неё была обгоревшая палочка — та самая, которую она принесла вчера вечером. Рядом с ней на досках лежал кусок березовой коры, свернутый в трубку.

— Ты давно здесь? — спросил Рарог. Голос его был слабым, как будто он не говорил, а шептал.

— С вечера, — сказала Лада. — Твоя мать просила посмотреть за тобой, пока она к ведунье ходила.

— К ведунье?

— За травами. Она сказала, у тебя жар был. Ты всю ночь ворочался и бормотал про птицу.

Рарог медленно сел. Голова закружилась, и он ухватился за край полатей. Лада не пошевелилась, чтобы помочь ему. Она знала: он не любит, когда его трогают, когда он слаб. Она просто сидела и смотрела.

— Я видел птицу, — сказал он. — Вчера. У костра.

— Я знаю, — сказала она. — Ты упал. И рисовал. Пальцем. На земле.

Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы были перепачканы сажей, под ногтями — грязь. На ладони — царапины от вчерашнего падения, уже начавшие затягиваться тонкой розовой кожицей.