Валерий Антонов – Рюрик (страница 3)

— Что?

— Медовуха. Она поёт. Тихо так. Как будто птица.

Милава смотрела на сына. В её глазах мелькнуло что-то — не страх, не удивление. Узнавание.

— Ты слышишь её? — спросила она тихо.

— Да, — сказал Рарог. — А ты нет?

Она не ответила. Отвернулась к горшку, помешала варево, и ложка в её руке дрогнула.

— Иди, — сказала она. — Поиграй. Скоро праздник начнётся.

Рарог спрыгнул с лежанки, сунул ноги в поршни и выбежал во двор. Он не заметил, что мать долго смотрела ему вслед, и губы её шевелились, повторяя какую-то молитву.

II.

К полудню городище гудело, как улей.

Солнце висело высоко, белое от жара, и тени от частокола лежали короткими чёрными полосами на утоптанной земле. Запах медовухи смешивался с запахом дыма, пота, дегтя и цветущего клевера — сладкий, тяжёлый, одуряющий.

Люди высыпали из домов. Женщины в тяжёлых шерстяных поневах — клетчатых, с грубой вышивкой по подолу — тащили корзины с едой: ячменные лепешки, испечённые на камнях, вяленую рыбу, кувшины с медовухой, запечатанные воском. На головах у замужних — сороки, сложные уборы с позатыльнями, расшитые красной нитью. У девушек — очелья, украшенные бисером из стекла и янтаря, и височные кольца, звонкие, как голоса духов. У некоторых на груди — обереги: лунницы, коньки, гребни, зубы диких зверей.

Мужчины в льняных рубахах до колен, подпоясанные кожаными ремнями с медными пряжками, правили упряжь у коней, поправляли сбрую, проверяли, крепко ли сидят на древках наконечники копий. Поверх рубах у многих — безрукавки из грубой шерсти, у некоторых — кожаные нагрудники, потемневшие от пота и времени. На ногах — онучи, обернутые вокруг голеней и закреплённые плетёными оборами. На ступнях — поршни из сыромятной кожи, стянутые ремешком по краю.

Дети носились между ног взрослых, визжали, дразнили псов, бросали друг в друга комьями сухой земли. Мальчишки постарше помогали отцам — держали коней, подносили воду, раздували угли в костре. Девочки плели венки из клевера и ромашек, надевали их на головы, смеялись, кружились, раздувая подолы рубах.

Сегодня был великий день. Перунов день.

На площади, перед капищем, уже горел огромный костёр. Дубовые брёвна сложены клетью, выше человеческого роста, переложенные берестой и сухой травой для растопки. От них шло такое тепло, что даже на расстоянии пяти десятков шагов жар обжигал лицо, а пот выступал на лбу. Вокруг костра — священный круг, очерченный мелом, смешанным с золой, и посыпанный рожью — чтобы духи предков видели границу и не забирали силу огня себе.

Рядом с костром, на особом возвышении, сложенном из дёрна, стоял идол Перуна — вырезанный из цельного дубового ствола, высотой в два человеческих роста. Лик его был суров и грозен: глубоко посаженные глаза, смотревшие на толпу из-под нависших бровей, прямой нос, сжатые губы, длинные усы, окованные серебром, и борода, вырезанная клином. На голове — железный шелом. В правой руке — палица, обитая железными полосами. В левой — рог, из которого жрецы поили его пивом и медовухой в дни праздников.

Перед идолом, на плоском камне, лежали требы: зерно, мёд, воск, пиво в глиняных горшках, а поверх всего — венки из колосьев, сплетённые накануне женщинами.

Старуха-жрица с выбеленными бельмами глаз и седыми космами, распущенными по плечам, уже била в бубен. Монотонно, глухо, с той особой размеренностью, от которой кровь начинала биться в такт, а мысли путались. Она стояла у самого круга, раскачиваясь из стороны в сторону, и бубен гудел, как далёкий гром, как голос самого бога, доносящийся из-за туч.

Звук разносился по городищу, заставляя птиц умолкать, а детей — замирать на бегу, оборачиваться, хвататься за подолы матерей.

III.

Рарог стоял у задней стены дома, вжавшись спиной в тёплые деревянные доски.

Ему было шесть лет. Он был тонким, как тростинка, с бледным лицом и тёмными глазами, смотревшими на мир слишком серьёзно для его возраста. Рубаха на нём висела мешком — перешитая из отцовской, слишком большая, подхваченная на поясе простой верёвкой, чтобы не спадала. Волосы — тёмные, мягкие — падали на лоб, лезли в глаза. Он постоянно откидывал их движением головы, но они лезли снова.

Он смотрел на костёр. И ему было страшно.

Не от того, что огонь огромный — он видел костры и раньше. Не от того, что взрослые пьют и кричат, и лица их красные от медовухи — это случалось каждый праздник. Ему было страшно от звука. От бубна. От того, как этот тяжёлый, глухой ритм входил в него, заставлял сердце биться в такт, как будто кто-то сжимал его грудь изнутри, как будто сам Перун, глядящий с высоты идола, протягивал к нему свою деревянную руку и касался его сердца.

Он зажал уши ладонями. Не помогло. Звук проходил через пальцы, через кости, через всё его тело. Он чувствовал его в животе, в груди, в голове — как будто бубен бился не снаружи, а внутри него.

— Рарог!

Мать — худая женщина с прозрачной кожей и светлыми, выгоревшими на солнце волосами — опустилась перед ним на корточки. На ней была красная понева с чёрной вышивкой, на голове — сорока, украшенная медными подвесками, на груди — оберег в виде лунницы. Она взяла его за руку — пальцы её были влажными от работы, пахли тестом и дымом.

— Что ты стоишь, как пень? Иди к детям, играй! Смотри, как весело!

Он покачал головой, не убирая ладоней от ушей.

— Там шумно, — сказал он, почти не разжимая губ.

Мать вздохнула. Она уже привыкла к его странностям. Он всегда был тихим, задумчивым. Не таким, как другие мальчишки — которые бегают, ломают ветки, бросают камни, дерутся до крови. Он сидел подолгу, смотрел на что-то, водил пальцем по земле, рисовал какие-то знаки. Мужчины говорили, что он порченый, что его коснулся Чернобог. Женщины жалели его мать. Только Лада, соседская девчонка, такая же нелюдимая, не насмехалась над ним.

— Посиди здесь, — сказала мать, погладив его по голове. — Я скоро вернусь. Только помогу с жертвенным быком. Ты же знаешь, что это нужно делать. Перуну нужна кровь, иначе он не даст нам дождя и победы.

Она ушла, смешавшись с толпой. Рарог остался один.

Дети бегали по площади, как стая шумных птиц. Мальчишки постарше играли в «коня»: один садился на плечи другому, и они дрались с такими же всадниками, падая в пыль. Девочки плели венки, пели песни. Все были заняты, все были в движении. И только Рарог стоял у стены, вжавшись в доски, с испуганными глазами и ладонями, прижатыми к ушам.

И тогда он услышал.

Сначала — голос Буривого. Насмешливый, злой. Потом — смех детей. Потом — удар, падение, боль в ободранных ладонях.

— Эй, гляньте! — кричал Буривой, указывая на него пальцем. — Это тот самый, который в прошлом году упал в обморок от дождя! Он думал, что Перун его покарает!

Буривой был старше — ему было девять. Он был широкоплечим, с наглой ухмылкой и кулаками, которые уже оставляли синяки на полдюжине сверстников. Его отец был боярином — богатым и уважаемым. Буривой знал это и вёл себя так, будто вся площадь принадлежала ему.

Дети засмеялись. Рарог стоял на коленях, глядя на свои ободранные ладони. Кровь выступала мелкими каплями, смешиваясь с пылью.

— Убери руки от него, Буривой.

Голос был низким, тяжёлым. Как у мальчишки, но слишком низким, слишком уверенным. Таким голосом могла бы говорить земля, если бы умела.

Все обернулись.

Лада стояла на пригорке. Ей было шесть лет, как и Рарогу. Но она была выше его на целую голову. Плечи у неё были квадратными, как у взрослого мужика. Лицо — широкое, с круглыми скулами и носом картошкой. Волосы — жёсткие, нечёсаные, заплетены в одну корявую косу, перевязанную кожаным ремешком. На ней была старая рубаха, перешитая из отцовской, и понева, подоткнутая за пояс. На ногах — ничего, только застарелые цыпки и шрамы.

Она была некрасивой. Она была похожа на маленького медведя. Но она не боялась Буривого.

— Ты кто такая? — фыркнул Буривой. — Иди к своим девкам, коромысло.

Лада спустилась с пригорка. Подошла вплотную. Её широкая ладонь легла на плечо Рарога — тяжёлая, тёплая, уверенная.

— Я сказала: убери руки, — повторила она. — Он — мой маляка. Тронешь его ещё раз — я тебе челюсть сверну.

Буривой усмехнулся, но в его глазах мелькнула неуверенность. Лада была широкой, тяжёлой. Её кулаки выглядели серьёзно. И что-то в её взгляде было такое, от чего у него вдруг засосало под ложечкой.

— Забирай своего больного цыплёнка, — сказал он, отступая. — Только знай: он будет всю жизнь прятаться за юбку. Смех!

Он развернулся и ушёл, уводя за собой свиту. Дети рассеялись, как стайка воробьёв, спугнутая кошкой.

Рарог стоял, не поднимая головы. Лада взяла его за руку.

— Пойдём, — сказала она. — Я покажу тебе одно место. Там тихо. Там никто не достанет.

Она повела его через площадь, через толпу взрослых, которая уже собиралась вокруг костра. Рарог шёл за ней, чувствуя, как её рука сжимает его пальцы — не больно, но крепко, как будто она боялась, что он убежит.

И в этот момент начался ритуал.

IV.

Жрица подняла бубен над головой. Её седые космы взметнулись, как змеи. Белые глаза смотрели в небо, но, казалось, видели что-то другое — то, что скрыто от живых.

— Кровь к небу! — закричала она, и голос её был как скрежет камня о камень. — Колос к земле! Перун, услышь нас! Дай нам силу! Дай нам победу! Дай нам урожай!