Валерий Антонов – Рюрик (страница 5)

— Я хотел нарисовать огонь, — сказал он. — Но получилась птица. Я не хотел. Она сама.

Лада ничего не сказала. Она развернула бересту, которую держала в руках, и протянула ему.

— На, — сказала она. — Я принесла. Рисуй.

Он взял кору. Она была шершавой, ещё сырой, с прожилками, как вены на старой руке. Пахла лесом, дымом и чем-то сладким — может, мёдом, который был на пальцах Лады.

— Твоя мать сказала, ты малюешь, — сказала она хрипло. — Давай. Намалюй мне что-нибудь.

Рарог взял палочку. Пальцы дрожали.

Он закрыл глаза.

И сразу увидел.

Пламя. Танцующие языки, переплетающиеся друг с другом, острые, как щучьи зубы, тянущиеся вверх, к небу, которое трескается от жара. Они были живые. Они двигались, дышали, пели. И среди них — птица. Она расправляла крылья, и каждый конец крыла заканчивался тремя острыми зубцами, как три языка пламени, вырвавшиеся из одного корня.

Он открыл глаза. Начал водить палочкой по коре.

Быстро. Судорожно.

И вдруг пальцы его перестали слушаться.

Они двигались сами, выкручивая суставы так, что хрустело запястье. Рарог смотрел на свою руку со стороны — чужую, птичью, с длинными узловатыми пальцами, которые жили своей жизнью отдельно от него. Он не мог остановить их. Он не мог заставить их рисовать то, что хотел. Он был зрителем в собственном теле.

Лада подошла ближе. Она дышала ему в макушку. Её широкая тень накрывала его, но ему не было страшно. Он вёл палочку вверх, вниз, закручивал спираль, выводил острые кончики. Он не видел, что получается, — он видел только огонь, который танцевал перед его внутренним взором.

Кончик палочки шипел, впиваясь в сырую бересту. Запахло горелым мёдом и древесной смолой — тот самый запах, что шёл от крыльев белого сокола в ту зимнюю ночь. Огонь вернулся, но теперь он пах деревом.

Он остановился. Смотрел на кору.

И там — не пламя.

Там была птица.

Она смотрела на него с коры. Распахнутое крыло, резкое, рубленое, с тремя расходящимися в разные стороны зубцами. Не живое крыло, а знак. Как будто сама кора треснула и явила этот рисунок изнутри. Как будто она всегда там была, а он просто снял верхний слой.

Рарог швырнул палочку. Его трясло.

— Я хотел нарисовать огонь, — прошептал он. Голос был тонким, как у девочки. — Я хотел нарисовать пламя. А получилась птица. Я не хотел. Она сама.

Лада смотрела на кору. Её серые, болотные глаза сузились. Она протянула свою широкую, обветренную руку и прикоснулась пальцем к острию нарисованного крыла.

— Что это? — спросил Рарог, указывая на три расходящихся луча.

— Тризуб, — хрипло бросила Лада, даже не взглянув на него. — Знак Перуновой секиры, когда она бьёт в камень. Или коготь. Бабка говорила, таким знаком старые князья скот метили перед жертвоприношением. Только они его огнём выжигали, а ты кровью нарисовал.

— Я не кровью, — сказал он. — Я палочкой.

— Ты упал вчера, — сказала она. — У тебя на руке была кровь. Она смешалась с сажей. Ты не заметил, но ты рисовал кровью.

Рарог посмотрел на свои пальцы. На подушечках, там, где он содрал кожу при падении, остались тёмные следы. Он не заметил. Он не чувствовал.

Она взяла кору, обернула её куском старой холстины, трижды поплевала через левое плечо и сунула узелок глубоко за пазуху, к самому телу.

— Если найдут у тебя голую, — сказала она, — решат, что ты душу Велесу продал. А завернутую — подумают, просто малюешь. Она знала правила леса, потому что лес забрал её бабку.

— У меня бабка говорила, — сказала она медленно, — что у некоторых людей руки светятся. Что они видят то, что спрятано в дереве. Мою бабку сожгли, потому что она лечила порченых. — Она подняла на него взгляд. — Ты тоже порченый, Рарог. Ты не девка. Ты — знахарь. Ты рисуешь не то, что хочешь, а то, что сидит в тебе.

Рарог смотрел на неё. Его глаза наполнились слезами.

— Я не хочу быть знахарем, — прошептал он. — Я хочу быть воином. Как отец.

Он перевёл взгляд на стену, где висели пустые ножны от меча отца. Кожа на них выцвела, затвердела. Рукоять была сделана для широкой мужской ладони. Рарог попытался обхватить её взглядом, представить, как сжимает железо. Но рукоять расплывалась. Зато деревянная ложка на столе виделась до последней занозы. Он зарычал от бессилия.

— Я не хочу быть слабым, — сказал он. — Я не хочу, чтобы меня называли девкой.

Лада молчала. Она смотрела на его тонкие пальцы, на сломанную палочку, на кору с птицей. Она понимала: его не сделают воином. Он слишком звонкий. Слишком слышит. Слишком видит то, чего нет.

Но она не сказала ему этого. Вместо этого она взяла кору, спрятала её за пазуху и сказала:

— Тогда я стану воином за тебя. Я сильная. Я буду драться, а ты будешь смотреть. И рисовать. Чтобы я не забывала, зачем я драться буду.

Она встала. Её плечи перекрыли свет из щели в крыше.

— Только никому не показывай эту птицу, — добавила она. — Если взрослые увидят, они скажут, что ты видел Велеса. А Велес не любит людей. Он забирает их в лес. — Она кивнула на дверь. — Я пойду. Мне нужно колоть дрова. Увидимся у озера вечером. Не сдохни до вечера.

Она ушла. Слышно было, как её тяжелые шаги гремят по доскам пола, как скрипнула дверь, как она спрыгнула с высокого порога. Потом — тишина.

Рарог остался один. Он смотрел на свои руки. На пальцы, которые всё ещё дрожали. На обожжённый кончик палочки, которой он вывел крыло.

Он ненавидел эту птицу. Он ненавидел свою руку, которая нарисовала её. Он сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Я стану воином, — прошептал он. — Я убью в себе эту девчонку. Клянусь.

Но его голос звенел, как натянутая тетива. И за дверью, где стояла Лада и слушала его дыхание, она качала головой. Она знала: он не сможет. Он слишком мягкий. Слишком слышит. Слишком рисует.

И она, не оборачиваясь, пошла во двор колоть дрова.

Вечером Рарог пришёл к озеру.

Вода в нём была тёмной, почти чёрной, потому что озеро было глубоким, а дно его — торфяным. Вокруг росли старые ивы, склонившиеся к самой воде. Место это считалось нехорошим: говорили, что в озере живёт водяной, который утаскивает людей на дно, и что по ночам здесь слышны голоса утопленников. Но Рарог не боялся. Он приходил сюда, когда хотел побыть один.

Лада уже сидела на большом плоском камне у самой воды и кидала плоские камешки. Они прыгали по воде — пять, шесть раз.

— Ты принёс палочку? — спросила она, не оборачиваясь.

Он кивнул. Достал из-за пояса новую палочку — ровную, с острым концом.

— Я хочу нарисовать тебя, — сказал он. — Хорошо?

Она фыркнула.

— Я некрасивая. Зачем меня рисовать?

Он посмотрел на неё. На её широкие плечи, квадратное лицо, нос картошкой. Она и правда была некрасивой. Но он видел её иначе.

— Ты — скала, — сказал он. — Ты — крепкая. Ты — защита. Ты — как камень, который держит берег.

Она усмехнулась.

— Рисуй, маляка, — сказала она. — Только потом сожги в печи, под золой. Отдай духам очага, чтобы не болтали.

Он начал рисовать. Её широкие плечи, тяжёлые руки, лицо — грубое, но спокойное, глаза — серые, как вода перед дождём.

Когда он закончил, она посмотрела на рисунок. Долго. Молча.

— Ты сделал меня красивой, — сказала она. — Я не такая.

— Ты такая, — сказал он. — Ты красивая. Только ты не знаешь. И никто не знает. Но я знаю.

Она быстро отвернулась. Но он успел заметить, как блеснули её глаза.

— Ладно, маляка, — сказала она, вставая. — Пойдём домой.

Он спрятал рисунок за пазуху. И пошёл за ней, через лес, через луг, к городищу. Она шла впереди, широкая, тяжёлая, некрасивая, и её тень падала на него, закрывая от звёзд.

Ночью Рарог лежал на полатях, глядя в темный потолок.