Валерий Антонов – Рюрик (страница 1)

Валерий Антонов

Рюрик

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта история записана со слов старого странника, что пришёл в Новгород в год 921-й от Рождества Христова, через сорок два года после смерти Рюрика. Он был сед, сгорблен и слеп на один глаз. Но второй его глаз был ясным, как у молодого. Он сидел у очага в доме купца, пил мёд и рассказывал. Говорили, что он знал Рюрика лично. Говорили, что он был одним из его воинов. Говорили, что он — сам дух, принявший облик человека. Никто не знал правды. Но слушали все.

Он говорил долго — семь вечеров подряд. Он рассказывал о мальчике, который боялся бубнов и рисовал птиц. О женщине, которая любила его больше жизни. О войнах, походах, плене и славе. О городе, который поднялся на берегу Волхова. О законах, которые защитили слабых. О птице, которая вела его всю жизнь.

Когда он закончил, его спросили: «Откуда ты знаешь всё это?»

Он усмехнулся. Потом показал на своё плечо — под рубахой, у ключицы, был выжжен знак. Птица с тремя зубцами.

«Я — из его рода, — сказал он. — Я — из тех, кто помнит».

А потом он встал, поклонился и вышел в ночь. И больше его не видели.

Но рассказ его остался. Его передавали из уст в уста, от отца к сыну, от матери к дочери. Пока однажды не записали на бересте, а потом — на пергаменте.

Так появилась эта история.

Так появился Рюрик.

ПРОЛОГ. СОКОЛ

Балтийское побережье. Земля словен ильменских. Городище на высоком мысу, там, где река делает крутой изгиб перед впадением в Варяжское море. Зима. Месяц студень. Год 840-й от Рождества Христова — или около того, ибо точного счёта здесь не ведут. Здесь считают от пращуров, от первых родов, от начала мира, когда Сварог выковал солнце, а Даждьбог пустил его по небесному кругу.

Место это зовётся ныне Старой Ладогой, и впереди у него — столетия славы, торговли и войн. Но пока — это небольшое поселение на окраине славянских земель, затерянное между лесом, болотами и холодным морем. Здесь живут люди, называющие себя словенами. Они пришли сюда от озера Ильмень, от реки Волхов, гонимые то ли нуждой, то ли поиском лучшей доли, то ли волей богов. Они поставили дома на высоком берегу, обнесли их частоколом и стали жить — охотой, рыбной ловлей, бортничеством, а больше — торговлей и войной.

Время здесь течёт по солнцу и луне. Зимой, когда дни коротки, а ночи длинны, люди сидят у очагов, прядут, режут по кости, точат оружие, рассказывают старые истории. Летом — работают от зари до зари: пашут, сеют, жнут, ловят рыбу, ходят в лес за мёдом диких пчёл. Осенью — собирают урожай, бьют скотину, готовят припасы к зиме. Весной — жгут старую траву, чинят сети, выходят в море.

Жизнь здесь проста и сурова. Люди живут большими семьями, по десять-пятнадцать душ в одном доме. Всё общее: еда, работа, забота о детях, тревога о завтрашнем дне. Род — это всё. Вне рода — только смерть.

Дом, в котором происходит наша история, стоит на краю городища, у самой воды. Он срублен из толстых сосновых брёвен, проложенных мхом, крыт дёрном. Внутри — одна большая комната с печью-каменкой, с полатями, с земляным полом, утоптанным до твёрдости. Здесь живут Ратибор, воин, не раз ходивший в походы за море, его жена Милава и их дети: старший сын Олег, дочь Млада и младенец Рарог, которому от роду шесть месяцев.

Рарог родился в начале лета, в месяц червень, когда цвели травы и птицы пели с рассвета до заката. Роды были тяжёлыми. Милава рожала три дня, и повитуха уже готовилась к худшему. Но мальчик вышел — слабый, тихий, с тёмными волосами и удивительно спокойными глазами. Он не кричал. Он просто лежал и смотрел, и в этом взгляде было что-то, отчего повитуха перекрестилась — по старой привычке, хотя креста здесь не носили.

Назвали его Рарогом — в честь огненного духа, сокола, который, по преданию, приносит людям огонь с небес. Имя выбрала мать. Она видела сон за три дня до родов: огромная белая птица опустилась на крышу дома, заглянула внутрь и сказала — не голосом, а прямо в сердце: «Назови его Рарогом. Он будет моим». Милава проснулась в слезах. Она знала: птица не отступится. Но имя — это судьба. И она назвала сына Рарогом.

Теперь, зимней ночью, она сидит у очага и смотрит на люльку, в которой спит её младший сын. Она не знает, что эта ночь изменит всё.

I.

Дом жил своей обычной зимней жизнью.

Печь, сложенная из больших валунов, топилась с утра. От неё шёл сухой, тяжёлый жар, и в доме было тепло, даже душно. Пахло смолой, дымом, сушёными травами, развешанными под потолком, и парным молоком. На полатях, укрытые шкурами, спали дети — Олег, девяти лет, и Млада, четырёх. Ратибор сидел у очага, чинил сеть. Он был высоким, широкоплечим, с тёмной бородой и шрамом через левую бровь. Пальцы его, грубые и сильные, ловко перебирали нити, сплетая порванные ячейки.

Милава сидела напротив, на низкой скамье, и пряла. Веретено крутилось в её пальцах, тонкая шерстяная нить тянулась из кудели, наматывалась на веретено. Она пряла и поглядывала на люльку, что висела в углу, подвешенная на кожаных ремнях к потолочной балке.

Люлька была старой. Её сколотил ещё отец Ратибора, когда родился их первый сын — тот, что умер от лихорадки, не дожив до года. С тех пор в ней выросли Олег и Млада. Теперь в ней лежал Рарог.

Младенец спал. Он лежал на спине, раскинув руки, и дышал ровно, спокойно. Лицо его было безмятежным. На щеках — лёгкий румянец от тепла. На губах — едва заметная улыбка, как будто ему снилось что-то хорошее.

Милава смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Она помнила, как он родился. Помнила боль, страх, темноту. Помнила, как повитуха положила его ей на грудь — маленького, мокрого, тёплого. Он не кричал. Он просто смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего не бывает у новорождённых. Понимание. Как будто он уже знал что-то, чего не знала она.

— Ты чего? — спросил Ратибор, не поднимая головы от сети.

— Ничего, — сказала Милава. — Смотрю на него.

— На кого?

— На Рарога.

Ратибор хмыкнул.

— Что на него смотреть? Спит — и пусть спит. Расти будет — не до сна будет.

— Он странный, — сказала Милава. — Не такой, как другие.

— Какой?

— Тихий. Слишком тихий. Олег в его возрасте орал так, что стены тряслись. А этот... он как будто всё понимает.

Ратибор отложил сеть, поднял голову.

— Ты опять за своё, — сказал он. — Ребёнок как ребёнок. Не выдумывай.

— Я не выдумываю, — сказала Милава. — Я чувствую.

— Чувствуешь, — повторил Ратибор. — Бабьи сказки. Вот что, Милава: не придумывай. Живи просто. Расти сына. А про странности забудь.

Он встал, потянулся.

— Пойду скотину проверю. Волки нынче близко ходят. Слышала, как воют?

— Слышала, — сказала Милава.

— Ну вот. А ты — про странности.

Он набросил тулуп, вышел. Дверь скрипнула, впустив в дом облако морозного пара.

Милава осталась одна.

Она отложила веретено, подошла к люльке. Наклонилась. Младенец спал, и его дыхание было лёгким, как дуновение ветра. Она поправила одеяло — кусок старой медвежьей шкуры, вытертой до блеска. Коснулась пальцем его щеки. Кожа была тёплой, нежной.

— Рарог, — прошептала она. — Сынок.

Младенец не пошевелился.

И вдруг она почувствовала: что-то изменилось.

В доме стало тихо. Слишком тихо. Даже огонь в очаге перестал потрескивать, как будто затаился. Воздух сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой.

Милава подняла голову.

И увидела.

II.

На краю люльки сидел сокол.

Она не вскрикнула. Не пошевелилась. Она просто смотрела, не в силах отвести взгляд.

Птица была огромной — таких соколов она не видела никогда. Белая, как снег за окном, с серебристым отливом на крыльях. Грудь — белоснежная, с едва заметными серыми крапинками. Клюв — тёмный, загнутый, острый, как коготь. Когти — длинные, чёрные, блестящие, как обсидиан. Они впились в деревянный бортик люльки, оставляя глубокие борозды.

Но самое страшное было — глаза.

Золотые. С чёрным зрачком. И в этих глазах Милава увидела не птицу. Она увидела разум. Древний, бесконечный, непостижимый.

Сокол смотрел на младенца.

Рарог лежал на спине и спал. Он не знал, что над ним сидит птица. Он не знал, что эта птица пришла за ним. Его лицо было спокойным, губы слегка приоткрыты.

Сокол наклонил голову. Сначала в одну сторону, потом в другую. Он разглядывал младенца, как разглядывают нечто, что должно принадлежать тебе по праву.

Милава хотела крикнуть. Хотела вскочить, схватить сына, прогнать птицу. Но не могла. Тело её будто окаменело. Только сердце колотилось так, что она слышала его в ушах — глухие, тяжёлые удары.

Сокол раскрыл крыло.