Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 18. Путеводитель по GA 76 (страница 9)

Метафизика есть сущностный Grund западной истории. Она некогда дала и ещё даёт почву, область и целевые возможности западного человечества, его истории, его творений, его нужд и его решений, его подъёмов и падений. Метафизика есть сущностный Grund западной истории. История же никогда не есть только прошедшее и уж тем более не только настоящее. История есть прежде всего приход грядущего. Что мы, совершенно превратные современные люди через историю (Historie), это существо истории лишь медленно и, быть может, очень болезненным способом постигаем, делает всякое слово об истории трудным.

Метафизика, как сущностный Grund западной истории, несёт и про-господствует также и прежде всего в нововременную эпоху. Знают ли человечества, народы и эпохи свою метафизику собственно или не знают и уже не могут знать — никогда не решает о том, является ли метафизика Grund’ом их истории. Так же мало зависит от того, известна ли метафизика в странной форме школьного предмета и учебного раздела и ценится ли как учебное достояние или нет. Метафизика как истина о сущем в целом настолько сокрыта в Grund’е истории, что она именно впервые выкапывает этот Grund и определяет сокрытую и собственную историю. История именно как приход грядущего никогда не состоит из событий и из только что провозглашённых мнений и стремлений публичного человеческого существа о его намерениях и взглядах.

Если метафизика таким образом есть сущностный Grund западной истории, то обдумывание (Besinnung) «основных понятий» метафизики должно нести в себе необходимость, которая не нуждается ни в каком подтверждении и тем более отказывается от всякой рекомендации. Что, однако, метафизика есть сущностный Grund западной истории, можно сначала счесть за произвольное утверждение или как одностороннее мнение обставить сомнениями. Является ли метафизика сущностным Grund’ом западной истории, это пока ещё не решено и потому вопросительно. А с вопросами дело обстоит своеобразно. От нас зависит, спрашиваем ли мы этот вопрос или уклоняемся от него. Если же мы спрашиваем, является ли, как и почему метафизика сущностным Grund’ом западной истории, то мы должны взять на себя одно: работу обдумывания основных понятий метафизики, ибо через них соединяется (fügt sich), что есть метафизика и какова она. Почему же мы должны трактовать именно о «основных понятиях»? Почему вообще о «понятиях»? Если мы идём путями через «науки», то они ведут в области самой природы, самой истории, искусства, художественных произведений и художников самих. Правда, науки могут употреблять «понятия» и даже нечто вроде «основных понятий». Но они трактуют не о «понятиях», но всегда о самих вещах, понятых (begriffenen) через «понятия» или, быть может, не понятых. «Понятия» и так же основные понятия суть ведь всегда только понятия, не действительное и не само сущее. Воля к действительному и к делу презирает «голые понятия»; чем резче напрашиваются «реальности», тем беспочвеннее становятся все «понятия». Поэтому над земным шаром лежит настоящий страх перед понятиями (Begriffsangst), который, как всякий страх, в Grund’е никогда не знает, что это такое, перед чем он боится.

Что же это такое — «понятие»? Имя переводит латинское слово conceptus: со-гриф (Zusammengriff), в-одно-гриф; кто гребёт что куда вместе? Возьмём пример: понятие «дерево» — что здесь есть понятие? Не слово в смысле звучания и письменного образа, но пред-ставленное (Vorgestellte) при этом слове. «Понятие», «составить себе понятие» есть род представления: «понятийное» представление. Пред-ставление (Vor-stellen) = пред-ставить себе дерево, например, отдельную яблоню, и представить её себе и рассмотреть её; такое рассмотрение — пред-ставление, но это пред-ставление не есть просто «понятийное» пред-ставление. Мы здесь не по-стигаем (be-greifen) в смысле со-единения в-одно-грифа; мы представляем не в том смысле, что мы многое — а именно многообразные деревья — яблони, фруктовые деревья, дубы, берёзы, пихты, буки — со-ставляем на одно, а именно что они суть деревья, на одно, а именно древесность. Понятие как представляющее со-единение (Zusammengriff) на одно и то же представляет, что такое дубы, буки, пихты и т. д. вообще, в одном, что им как деревьям обще. Понятие представляет то, что мы при слове «дерево» «мыслим»; мышление есть этот род представления, а именно понятийное. Если мы пред-ставляем древесность, то нам будут реять отдельные более или менее наглядно определённые, но мы разумеем не их как единичные, но древесность. Понятие есть, стало быть, представленное вообще и как всеобще представленное. Это всеобще представленное (дерево) не растёт на лугах и не стоит в горах; это всеобщее мы не можем собрать урожай или срубить для использования древесины; это всеобще представленное, понятие «дерево», вовсе не встречается в «действительном», и поэтому понятие нигде не отыскать среди «объективно» наличного; в лесу и как лес растут пихты, но нигде не растёт понятие «дерево»; и именно поэтому всякое понятие есть только «голое» понятие, ничего «объективного» и потому только нечто «субъективное», что встречается в человеческом «субъекте»; где-то в «голове» или как-то ещё, и потому занятие «понятиями» и «голыми понятиями» есть «удалённое от действительности» заблуждение без «близости к жизни». Понятия, быть может, незаменимы, но мы должны учитывать, что «понятия» суть лишь «мыслеобразы». И тут мы читаем в газете, возможно, даже с красной полосой под ними: «Капитан-лейтенант Прин стал для нас понятием». Бедный Прин — понятие? — превратился в голый мыслеобраз в дыме и тумане? Газета, очевидно, имеет в виду не это; она, быть может, имеет в виду как раз противоположное; тогда газетный писатель не знает, что такое понятие; у него нет понятия о понятии. Так кажется.

Что же тогда означает оборот речи «Капитан-лейтенант Прин стал для нас понятием»? Это хочет прежде всего сказать: имя «Прин» больше не есть произвольное имя среди других, но такое, при котором мы можем мыслить нечто прочно ограниченное; мы связываем с ним представления, которые сходятся на нечто единое, на смелость и умение морского офицера. Мы мыслим при этом имени именно это, что есть такая смелость и такое умение. Мы по-стигаем нечто, у нас есть понятие; не капитан-лейтенант Прин, этот сам человек есть «понятие», но его имя сняло с себя неопределённость ничего не значащего значения; имя стало словом для такого, что мы можем мыслить в прочно охваченной форме, т. е. в понятии и как понятие. Да, более того, то, что мы себе при этом имени представляем, есть теперь не только нечто ограниченное и отчеканенное в отличие от реющего и неохватного, что высказывают имена «Мюллер» и «Шульце», но это ограниченное и отчеканенное, что мы там представляем, представленное, есть нечто существенное, смелость и умение суть такое, на что теперь и, быть может, всегда важно. Представленное, понятие схватывает вместе то, что для нас обязательно (verbindlich). Понятие есть, стало быть, не только голое представление, которое мыслит нечто лишь вообще, но всеобщее есть обязательное. Обязательное же есть обязательное и связывающее (bindend), потому что представленное есть существенное и сущность чего-то; понятие хватает сущность — сущего. И голое понятие, быть может, всё же не есть «голое» понятие, оторванное от действительного и сущего и реющее где-то в мышлении, но понятие есть как раз то, что связывает нас с сущностью сущего. Понятие есть хватка (Griff) в существенное, которое как обязательное связывает нас и задевает (angreift). Тот оборот речи «Капитан-лейтенант Прин стал для нас понятием» означает поэтому не только, что мы с именем представляем нечто прочно ограниченное, но что этот сам человек в своём действовании стал существенным и обязательным для определённых человеческих областей. Он тем, как он вдвинулся в публичное представление, сам в «деле» стал понятием, пред-ставленным и ведомым, которое существенное обязательным образом пред-ставляет нам. Тот оборот речи — если предположить, что мы при этом что-то мыслим — говорит всё же кое-что о «понятии»: что оно связывает в обязательное сущего. Является ли для нас нечто понятием или нет, в этом заключено и решено или же не решено род нашей принадлежности к сущему.

Понятие никогда не есть голое понятие, мыслеобраз в голове человеческого субъекта, понятие также никогда не есть само сущее, но оно есть связующее (Bündige) связи (Bund) между человеком и вещью и человеком и человеком. Уже для первого размышления «понятие» — кажущееся воздушным образованием отвлечённого мышления — показывает свою первую сущность.

Как же тогда обстоит с основными понятиями, каковым именованием мы, очевидно, разумеем выдающиеся понятия? Говорят об основных понятиях отдельных наук. И мы думаем при этом о науках в облике, который сегодня публично известен, о нововременных науках, как мы коротко говорим; ибо не то, что мы сегодня называем наукой, есть то же самое, что scientia Средневековья, которая, в свою очередь, существенно отлична от ἐπιστήμη гречества. То, что охотно называют основными понятиями наук, лучше называть главными и ведущими понятиями; почему — это мы хотим разъяснить на нескольких примерах из различных наук.