Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 14. Путеводитель по GA 70–71 (страница 20)

Под рубрикой «Местность начала: вот-бытие»: начальность и нисходящая история человечества. Начальность и нисходящая история божества. Прощание и душа вот-бытия. Устойчивость в душе и стражество нисхода. Прощание и единственная единственность Бытия.

80. О начале (Построение сказа).

Построение сказа о начале не может быть линейным развёртыванием; каждое из его звеньев есть не столько ступень в последовательности, сколько самостоятельный вход в целое. Попытка выстроить такой сказ требует проследить основные черты события, каковым является само Бытие.

Первое начало: здесь Бытие даёт себя как восход (Aufgang) — как чистое выхождение в несокрытость, ещё не отделённое от самого этого выхождения. Мысль Анаксимандра, Гераклита и Парменида принадлежит этому началу; она не высказывается о нём, а говорит из него, оставаясь внутри просвета, который сама же и исполняет. В этом сказе ещё нет метафизического различения бытия и сущего как двух регионов; есть лишь само событие восхода.

Продолжение первого начала в начаток метафизики открывается с Платоном. Восход застывает в идею; Бытие начинает мыслиться как ἰδέα — как устойчивый вид, который предоставляет сущему его определённость. Здесь впервые разделяются Что-бытие и Что-бытие, existentia — членение, которое станет несущей конструкцией всей последующей метафизики.

Метафизика в целом есть история истины сущего — история того, как сущее всё увереннее занимает место Бытия, само того не зная. Завершается эта история в нисходе первого начала: Ницше, помыслив Бытие как волю к власти, доводит метафизику до её крайней точки, где она, сама того не желая, обнажает свою основу — оставленность Бытием и сокрытие как способ, каким Бытие есть. Здесь конец метафизики совпадает с началом её преодоления, но само это совпадение остаётся скрытым от метафизического взгляда.

Этот нисход есть одновременно переход в другое начало. Переход совершается через то, что различение Бытия и сущего, на котором держалась вся метафизика, впервые становится заметным как различение — и тем самым оставляется. Оставление различения не означает его отмены; оно означает, что мысль перестаёт вращаться внутри него как внутри само собой разумеющейся рамки и начинает вопрошать о том, что делает его возможным.

Другое начало вступает не как очередная философская позиция, а как Бытие, которое есть вторгающееся событийное присвоение. Оно не выводится из первого начала и не противопоставляется ему; оно есть событие, в котором Бытие впервые присваивает себе вот-бытие как место своей истины.

Сказанное доселе требует, наконец, размышления о самом начале и о начальности мышления. Мышление, которое осмеливается мыслить начало, само должно стать начальным — не по титулу, а по способу движения. Это мышление не может оставаться внешним наблюдателем; оно втягивается в то, что мыслит. И последним словом такого сказа становится начальный нисход — не как финал, а как постоянное отступание начала в сокрытие, которое только и дарит мысли её собственное дело.

81. О начале.

Говорить «о начале» значит говорить о восходе осуществления истины Бытия в историю Бытия, к другому началу. Это другое начало более изначально, чем первое, хотя по последовательности — после него, и по существу — под его распоряжением. Начало есть, становясь всегда более начальным — это возрастание не по степеням, но толчкообразное, свойственное каждый раз начальному, единственному. Начало в начале имеет в себе промежуточную историю приоритета сущего перед бытием как бытийности. Эта промежуточная история есть история истины сущего как «метафизика». Начало в начале есть нисход.

Должен быть испытан чистый сказ о начале — так, чтобы повсюду и всегда само Бытие в своей истине впервые настраивало историю и возвещало подготовку вот-бытия. Вот-бытие есть то «между», через которое начало принимает себя в своё существо, так что в вот-бытии устойчивость в истине Бытия находит своё основание для изменения человечества. О начале в начале следует говорить без всяких побочных добавлений, но преобразуя то, что было испробовано в «К вещам философии», «Осмыслении», «Истории Бытия» и «Преодолении метафизики», а также существенное об Ἀλήθεια. Но к началу сказ должен затронуть некое основное настроение, в котором голос скрывающего молчания приходит к настроенности, чтобы заранее имело место пере-мещение в вот-бытие.

82. О начале (Принадлежность в просвет Бытия).

Там, где «философия» в облике метафизики немецкого идеализма возвышается до безусловного знания Абсолюта, она по-своему — и с предельной для неё серьёзностью — должна ставить вопрос о начале. Это вопрошание всё ещё удерживается целиком в сфере субъектности: абсолютное знание есть знание субъекта, который знает себя как безусловное. Но даже внутри этой сферы знание о недоказуемости и пред-достоверности Абсолюта уже есть знак начального — знак того, что мысль коснулась чего-то, что не выводится из сущего и не нуждается в обосновании.

Однако существует иная близость — не та, что достигается через самоудостоверение субъекта, а та, что всегда уже ближе любого полагания. Бытие ближе к нам, чем любой акт сознания, чем любое «я мыслю»; его близость не есть результат приближения, она есть изначальная данность, которую мы не замечаем именно из-за её вездесущности. И эту ближайшую близость необходимо научиться ощущать — не как предмет, а как просвет, в котором мы всегда уже находимся, — и испытывать просвет Бытия не как нечто, что можно включить в поле зрения, а как само зрение, которое делает видимым всё остальное.

До сих пор непризнание этой близости остаётся чем-то ещё более бездонным, чем намерение человека, который сначала захотел бы спросить у соседа, светит ли солнце. Такой человек ищет подтверждения тому, что и так объемлет его, — и не замечает, что сам его вопрос возможен лишь при свете, о котором он спрашивает. Так и метафизика: она движется в просвете Бытия, отрицая или игнорируя сам просвет, и в этом — её фундаментальная ирония.

83. О начале.

В каком смысле бытийно-историческое мышление — это во-прашивание истины Бытия — само есть история Бытия, а не просто рассуждение о ней? В том единственном смысле, что ему удаётся стать чистым сказом. Это не означает достижения стилистического совершенства; это означает, что с такого сказа отпадает всё историографическое — все датировки, влияния, контексты, — потому что он добывает тишину. Не ту тишину, которая есть отсутствие звука, а ту, в которой слово впервые становится слышимым как слово самого Бытия. В этой тишине сказ расточает дар Бытия не во внешнее, а в устойчивость (Inständigkeit) — в то пребывание, которое не ищет опоры в сущем.

Поскольку слово Бытия здесь уже не сообщает информацию, а есть голос настроения чистого дарения, постольку в нём осуществляется истина «Бытия». Эта истина — не корректность высказывания, а само свершение, событие. И потому такой сказ есть история Бытия — не рассказ о ней, а её собственное событие, совершающееся в слове и как слово.

84. Отношение к Бытию.

Отношение к Бытию не может обсуждаться по образцу отношения к сущему. Отношение к сущему всегда уже предполагает, что соотносящееся и то, с чем соотносятся, — оба суть нечто сущее, пусть даже разного рода. Отношение к Бытию, напротив, было бы таким отношением, в котором соотносящееся (человек) не есть Бытие, а то, с чем соотносятся (Бытие), не есть сущее. Сверх того, любое отношение-к уже облекает то, на что оно направлено, характером своего собственного существа: оно неизбежно втягивает другое в свою меру. Но можно ли мерить Бытие мерой отношения?

Здесь возникает вопрос, который должен быть поставлен со всей остротой: правильно ли вообще, — если мыслить от самого Бытия, — сворачивать на путь речи об «отношении к Бытию»? Не оказывается ли сама эта речь уже заблуждением, как только она начинает понимать себя по аналогии с отношением к сущему? И если да, то почему? Потому, что Бытие не есть нечто такое, с чем можно было бы соотноситься как с противостоящим; оно есть то, в чём всякое отношение всегда уже пребывает. Речь об отношении неизбежно объективирует Бытие, делает его чем-то таким, к чему можно занять позицию, — и тем самым упускает именно то, что пытается назвать.

85. О начале.

В начале Бытие не доказывается и не описывается; оно возвещает о себе. Мышление, которое здесь говорит, держится ещё до различения на Что-бытие и Что-бытие — до того членения, которое станет каркасом всей метафизики. Поэтому нельзя, например, утверждать, будто начально мыслится только «экзистенция», а эссенциальный вопрос ещё не развёрнут и потому начальное мышление бедно или односторонне. Само различие экзистенции и эссенции впервые возникает лишь в противоупоре к ἰδέα и в горизонте οὐσία, то есть уже внутри метафизического продолжения.

Начальные слова — φύσις, ἀλήθεια, ἕν, λόγος — говорят иное. Они говорят само начало, само восхождение, а не: что сущее есть, и не: что есть сущее, но: Бытие осуществляется; Бытие «есть». Всякое «что» здесь ещё неуместно, потому что начало не есть ответ на вопрос о сущности, а есть событие, в котором впервые открывается сама возможность такого вопроса.