Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9 (страница 34)
«Hölderlins Erde und Himmel» («Земля и небо Гёльдерлина», 1959) — поздняя работа, где Хайдеггер развивает тему «четверицы» (Geviert) через поэзию Гёльдерлина.
«Das Gedicht» («Стихотворение», 1968) — завершающее эссе, подводящее итог многолетнему диалогу с поэтом.
Предисловия.
В предисловиях Хайдеггер задает тон всему последующему разбору. Он говорит, что мы до сих пор не знаем, чем в действительности являются стихотворения Гёльдерлина, несмотря на ярлыки «элегия» и «гимн». Они подобны «храму без святилища», где хранится поэтически созданное. В шуме «непоэтичных языков» эти стихи — как колокол, висящий под открытым небом, который расстраивается даже от легкого снегопада. Хайдеггер сравнивает любое разъяснение с таким снегопадом. Задача разъяснения — разбить само себя, чтобы поэтически созданное в стихотворении выступило яснее. Последний и самый трудный шаг любого толкования — исчезнуть вместе со своими разъяснениями перед чистым предстоянием стихотворения. Когда стихотворение, подчиняясь своему собственному закону, само проливает свет на другие, при повторном чтении возникает чувство, будто мы всегда понимали его именно так.
«Возвращение на родину / К родным»
Разбор элегии «Возвращение на родину» посвящен не просто сюжету возвращения поэта. Хайдеггер показывает, что прибытие на родной берег еще не есть достижение родины. Родина — это «замкнутая», «трудно достижимая», и её сокровенная суть дается не сразу.
Ключевым понятием здесь выступает «радостное» (das Freudige) . Оно не есть просто эмоция, но само поэтически созданное. «Радостное» приходит от «радующего», а это «радующее» есть сама «ясность» (die Heitere) , или «просветление». Хайдеггер мыслит это слово строго: «ясность» — это то, что, проясняя, дарует каждой вещи её сущностное пространство, позволяя ей пребывать в тихом свете. Эта ясность — источник и суть всего радостного.
Эта ясность приветствует поэта через своих вестников — «ангелов». В стихотворении это «ангелы дома» и «ангелы года». «Дом» — это пространство, дарованное нетронутой землей, где люди могут быть «дома» в своей судьбе. «Год» — это дар времен года, чередование света и тьмы. Земля (ангел дома) и Свет (ангел года) суть «хранящие», ибо они дают ясности воссиять, и в этой ясности «природа» вещей и людей сохраняется в целости. Быть «дома» и значит быть в этой сохранности. Переименование «богов» в «ангелов» в поздней редакции, по Хайдеггеру, не принижает их, а, напротив, чище выражает их сущность: они — приветствующие вестники Ясности.
Исток же самой Ясности, «радостнейшее» (das Freudigste), пребывает в «высшем». Высшее — это сама чистая, струящаяся просветленность, которую Хайдеггер называет «Ясность» (die Heitere). Она есть одновременно ясность (claritas), в чьем свете покоится все ясное; высота (serenitas), в чьей строгости стоит все высокое; и радость (hilaritas), в чьей игре парит все освобожденное. Ясность изначально исцеляет и хранит в неразрушенном и целом. Она — Святое. В ней обитает «Высокий» — сам «Радостный», «Отец» всего радующего, он же «Эфир». Эфир, Земля и Свет суть «трое единые», в которых Ясность просветляется и дает взойти радостному.
Но сами по себе эти трое бессильны. Чтобы Ясность могла достичь людей, нужен тот, кто первым и в одиночку поэтически выйдет навстречу радостному и тем самым будет принадлежать ему. Это поэт.
Далее вскрывается парадокс близости. Казалось бы, близость к истоку (Радостнейшему) — в Альпах, но поэт покидает их, возвращаясь в Швабию. Хайдеггер, ссылаясь на гимн «Странствие», утверждает, что истинное место близости к истоку — это сама родина, Свевия. Родина живет близ «очага дома», источника просветления. Родина — это и есть место близости к истоку. Тогда что такое возвращение на родину? Это возвращение в близость истока.
Но эта близость — тайна. Она делает близкое близким, удерживая его вдали. Близость к истоку — это «берегущая близость». Она хранит «Радостнейшее», утаивая его, и в этом утаивании оно только и становится явным как сберегаемое. Это «сокровище», «немецкое», сберегается для юных и старых. Сказать, что нечто близко, оставаясь далеким, — значит говорить против законов рассудка. Поэтому поэт обрывает себя: «Безумно говорю я». Но он должен говорить, ибо «это радость». Сущность радости — в том, чтобы стать «дома», вблизи истока. Поэт возвращается домой через поэтическое творчество, которое не создает ему радость, а само есть эта радость, это просветление.
Из-за того, что радостнейшее нужно уберечь в его утаивающей близости, в радостное вторгается «забота». Радость поэта в действительности — это забота певца, чье пение хранит радостнейшее как сберегаемое.
Как же тогда говорить о радостном? В эпиграмме «Софокл» Гёльдерлин дает ответ: «Многие тщетно пытались радостно сказать о радостнейшем, / Здесь наконец оно высказывается мне, здесь, в печали». Печаль — это не уныние, а радость, просветленная для радостнейшего, пока оно еще медлит и сберегается. Поэтому Гёльдерлин и должен был переводить трагедии Софокла.
Однако уловить самого «Высокого», назвать его по имени — на это даже скорбящая радость не способна. «Недостает святых имен». Поэтическое пение, лишенное истинного именующего слова, становится безмолвной песнью, «игрой на струнах» (Saitenspiel). Эпоха сберегаемого сокровища — это мировая эпоха, когда Бог отсутствует. Но «отсутствие Бога» не есть недостаток. Именно в этом отсутствии, в близости к отсутствующему Богу, таится возможность прихода истинного слова.
Поэтому призвание поэта — готовить эту близость для приветствующих вестников. Его забота — без страха перед видимостью безбожия пребывать вблизи отсутствия Бога и ждать, пока из этой близости не будет даровано изначальное слово, именующее Высокого.
Стихотворение «Возвращение на родину» завершается резким «нет», обращенным к «другим». Посвящение гласит «К родным», но «другие», земляки, еще не стали родными поэту. Они должны сначала стать «внимающими». Из этих внимающих родятся «осмотрительные», из тех — «медлительные» долгого мужества, которые научатся выдерживать длящееся отсутствие Бога. Лишь они — «заботливые». Они, обращенные вместе с заботой певца к тайне берегущей близости, становятся «родными» поэта. Хайдеггер также задается вопросом: не являются ли самыми близкими родными поэта те сыны родины, кто вдали от нее жертвуют собой ради сберегаемого сокровища?
Возвращение на родину — это будущее исторической сущности немцев, народа поэзии и мышления. Мышление заботливых, которое осмысляет поэтическую тайну берегущей близости, есть «памятование о поэте» . В этом памятовании начинается первое, пока еще далекое, родство с возвращающимся поэтом. Эти «другие», став родными через памятование, помогают поэту. Поэт не может в одиночку сохранить в истине сказанное знание, поэтому он обращается к другим, чтобы их памятование помогло понять поэтическое слово. Так в стихотворении «Призвание поэта» говорится: «...Но не легко сохраняет он это один, / И охотно поэт присоединяется к другим, / Чтобы они помогли понять».
«Гёльдерлин и сущность поэзии»
Этот текст построен вокруг пяти ключевых слов (Leitworte) Гёльдерлина. Хайдеггер обосновывает выбор Гёльдерлина для раскрытия сущности поэзии не тем, что в его творчестве она просто реализована, а тем, что его поэзия несет в себе поэтическое предназначение — особым образом поэтически творить саму сущность поэзии. Поэтому Гёльдерлин в исключительном смысле — «поэт поэта».
1. «Поэзия — сие невиннейшее из всех занятий». Поэзия предстает как безобидная игра воображения, лишенная серьезности решений и действенности поступка. Это лишь кажимость, внешняя сторона. Но это указание на то, где искать: в сфере и из «материала» языка.
2. «...потому и есть опаснейшее из благ — язык, дарованный человеку... чтобы он свидетельствовал, чтó он есть...» Язык — не просто средство понимания, а событие, которое наделяет человека высшей возможностью
3. «Многое испытал человек. / Многих небесных назвал, / С тех пор как мы — разговор / И можем слышать друг о друге». Бытие человека основано в языке, но язык по-настоящему свершается только как разговор. Мы — разговор, и это значит: мы можем слышать друг друга. Единство разговора состоит в том, что в сущностном слове всякий раз открыто одно и то же, на чем мы основываемся. Но разговором мы являемся не всегда, а «с тех пор», как время «раскрылось» в своих протяжениях, с тех пор как существует «время». С тех пор мы историчны. Называние богов и становление мира словом — это и есть тот разговор, который мы есть. Но боги могут прийти к слову, только если они сами обращаются к нам, а слово — это ответ на их притязание.