Валерий Антонов – Неокантианство Восьмой том. Сборник эссе, статей, текстов книг (страница 8)

Понятие как таковое не является постулатом, как считает Фолькельт (стр. 145), вслед за Вундтом. Но это постулат, определяющий содержание приобретенного понятия, и даже самый образованный путешественник часто не в состоянии выполнить этот постулат. При появлении на небе явления, которое принято так обозначать, вскоре говорят: «Это северное сияние», но для ученого географа и астронома содержание этого понятия остается почти таким же закрытым и скрытым, как и для простого крестьянина, а между тем и тот и другой могут пользоваться самим понятием почти с одинаковой уверенностью. Само понятие никогда не является «аббревиатурой», но то, что мы знаем о его содержании, вполне может быть обозначено как таковое.

Если бы дело обстояло так с нашими понятиями как таковыми, как считает Фолькельт в силу указанных им логических трудностей, если бы сами понятия были столь же неопределенны, только приблизительно, как это обычно бывает с их содержанием, которое мы исследовали, то каким образом была бы возможна надежная коммуникация мыслей между людьми? Тогда все должно было бы оставаться неустойчивым и неопределенным; не было бы науки, которую можно было бы преподавать с уверенностью; потомки не могли бы опираться на то, что было установлено их предками; не могло бы быть сделано никаких опытов, которые бы постоянно обогащали наше знание; значение эксперимента и индукции вообще устарело бы; Действительно, самые простые восприятия, сделанные разными наблюдателями, приводили бы к самым безнадежным недоразумениям и спорам; действительно, так как язык приспособляется к мысли, то должна была бы господствовать вавилонская путаница в языке, не имеющая себе равных.

Но не все так плохо у нас, часто ошибающихся человеческих детей. Даже если обоснование и использование некоторых понятий является предметом споров и ошибок среди мыслящих людей, даже если языковые плащи, в которые люди пытаются облечь инстинктивно приобретенные понятия, прихотливы и порождают самые разнообразные недоразумения: эмпирические понятия чувственных предметов в целом фиксированы, причем не только эмпирические понятия субстанции, но и связанные с ними понятия случайности; понятия простых идей из области опыта также используются в значительной степени с неопровержимой уверенностью, хотя некоторые из них остаются сомнительными и вызывают затруднения; априорные понятия используются и используются с уверенностью, в то время как ученые, возможно, еще пытаются найти их как таковые и представить в их своеобразии; они навязывают себя априори и входят в дом через окно инстинкта, не подав предварительно визитной карточки в прихожей; априорные описательные понятия, понятия чисел и математических знаков, геометрические и стереометрические понятия формы и фигуры также вскоре приносят с собой все свое содержание, которое по этой самой причине не остается сомнительным. Только в последних характеристики содержания легко анализируются из описательного признака, заложенного в самом понятии; только они могли бы создать впечатление, что некритическая экспликация сущности понятий является правильной, но и здесь многообразие не обобщается, а всегда мыслится как единство, как элемент, из которого только через возможное здесь строгое определение можно сразу извлечь все содержание.

Поэтому я утверждаю, что тот факт, что мы, люди, в целом уверенно пользуемся нашими понятиями, что с их помощью можно легко понять другого, прогресс наук и жизненных навыков – все это доказывает, что наши понятия и наша концептуализация не могут быть такими, какими они должны быть в соответствии с некритической экспликацией, если бы она была правильной. Вообще говоря, концепции – это не постулаты, а твердые кристаллизации мысли, не аббревиатуры, а мысли, изложенные в развернутом виде. В большинстве случаев не существует идеала понятия, который бы шел рядом с несовершенной действительностью; понятия – это, как правило, вполне достижимые и действительно обретенные реалии мысли, чтобы я так выражался. Даже чистые понятия, не имеющие в себе и в себе ничего яркого, не являются идеалами как понятия, а вполне реальны, даже если они (т.е. их содержание) содержат идеалы; даже понятия предметов, которые никогда не удавалось найти или представить, даже пустое понятие четырехугольного круга или causa sui [самопричины – wp], являются реальностями мысли.

Возможно, кто-то захочет вмешаться: такое представление сразу превращает все идеи в понятия, тогда как мы твердо утверждаем, что не всякая идея сразу является понятием. И совершенно справедливо я это признаю и допускаю: только с такими идеями, которые уже стали понятиями, можно безопасно оперировать, только с помощью таких идей люди могут общаться друг с другом, только понятия составляют реальные суждения; с простыми описательными идеями можно, конечно, задавать вопросы и строить восклицательные предложения (Что это? – Вот так!), но судить нельзя. Суждения требуют фиксированных понятий, если не в субъекте, то хотя бы в предикате. Вот почему наш интеллект, наша сила мысли, стремится превратить все восприятия в фиксированные и устойчивые понятия. Тем не менее, существует еще достаточно наглядного материала, который еще не стал понятием и, возможно, никогда не сможет им стать. «Что это там, человек или дерево?» – спрашивает один турист другого. Человек и дерево – понятия, о которых невозможно спорить, фиксированные, определенные понятия, помещенные in abstracto в предикат вопросительного предложения. Но что такое субъект «что там»? Это простое восприятие, которое смотрящий хотел бы довести до понятия. Как только ему это удастся, он уже не будет придерживаться концептуализации, а будет использовать понятие (будь то человек, будь то дерево) in concreto; он продолжит и скажет: человек там или дерево там; и теперь он может делать дальнейшие суждения. – Или, если письмо плохое, задается вопрос: «Это должно быть a или o?». Буквы «а» и «о» здесь также имеют значение и действительность понятий (это звуковые понятия), но «это», плохо написанный знак на бумаге, – это всего лишь визуализация. После того как ответ был дан, по моему мнению, учеником учителю: «это должна быть буква «а», учитель уже не будет продолжать и говорить: «это неправильно», а будет придерживаться термина in concreto: «это «а» неправильно» или «это правильно». – При использовании предлогов в речи обычно останавливаются на простой идее, которая не может быть переведена в понятия, поэтому идеи между понятийными словами играют большую роль в их соединении в речи.

Остается также, что основные представления, априорные представления о пространстве и времени (взятые «абсолютно») всегда остаются только представлениями и никогда не становятся понятиями, так как ни в коем случае не используются для схватывания характеристики, общей для различных объектов (остаемся при версии критической экспликации Апельта С другой стороны, все пространственно-временные сечения и отрезки, которые мы делаем, или все относительные пространства и времена, на которые мы смотрим, ведут к формированию априорных описательных понятий. Квадрат и куб – это представления о признаке, общем для различных объектов, ибо я могу по своему желанию построить квадраты и кубы, равные и неравные, и поставить их рядом; точно так же я могу по своему желанию вырезать из временной шкалы часы, дни, годы, века; здесь получаются понятия, которые также настолько определенны, насколько это возможно. Но я не могу поставить рядом с одним абсолютным пространством другое, рядом с одним абсолютным временем еще одно; таким образом, пространство и время не мыслится как характеристики, общие для различных объектов. Именно это хотел показать Кант в качестве критического результата в своей «Трансцендентальной эстетике» и показал, хотя и допустил слабость, сохранив в заголовках своих объяснений привычное некритическое выражение «понятие».

Пространство и время как таковые есть и остаются представлениями без понятий, а представления без понятий слепы (Критика чистого разума, 2-е издание, с. 75); действительно, пространство и время как представления a priori, безусловно, наше свойство и наследство, настолько, что мы вообще не в состоянии отделить себя от них, абстрагироваться от них, остаются слепыми представлениями, отсюда и те огромные трудности, которые они создают нашему рассудку на пути познания и которые не могут быть устранены. Но цвета, к которым, возможно, кто-то захочет объяснить их уже не как понятия, а только как восприятия, действительно представляют собой представления, поскольку они не «слепые»; что в цветовых различениях восприятия действительно преображаются в понятия, доказывает и тот факт, что в понятие «красный» включаются нюансы или различные оттенки: высокий красный, новый красный, бледно-красный, темно-красный, розовый красный и т. д. Все они включаются в понятие «красный». Но «что там» в приведенном примере тоже было, потому что без понятия – только слепое восприятие. Понятия же без восприятия (правильнее сказать, а не вместе с самим Кантом: «мысли без содержания», указ. соч.) в той области, где возможно восприятие и где предмет может быть представлен только восприятием, пусты, т.е. в пределах окружной сферы нет ничего, что они могли бы описать, даже если они имеют содержание в мысли, то отнюдь не лишены содержания. Например, кентавр и единорог – это цельные понятия, отнюдь не лишенные содержания, но тем не менее пустые, так же как, например, бикорнер или знаменитое четвертое измерение пространства; там отсутствует восприятие a posteriori или опыт, здесь же отсутствует восприятие a priori.