Валерий Антонов – Неокантианство Восьмой том. Сборник эссе, статей, текстов книг (страница 10)

Кроме того, опровержение идеала, содержащееся во 2-м издании Кр. д. р. V., или доказательство объективной действительности внешнего восприятия, является не отказом от позиции Канта, а ее закреплением и защитой, Дробиш также признает к нашему удовлетворению, хотя и вынужден оспаривать состоятельность данного доказательства со своей точки зрения.

В исследованиях Дробиша, однако, возникает вопрос о том, что, согласно Канту, дано нам в нашем восприятии, опыте и познании. На стр. 29 он пишет: «Для Канта «в эмпирических воззрениях материальность ощущений дана чувственным восприятием, и эта данность гарантирует действительность предметов восприятия, тогда как чистые воззрения (пространство и время) даны идеальностью».

При этом он упустил из виду, что в эмпирических представлениях определенные формы, в которых предстают перед нами предметы, являются не более продуктом нашей спонтанности, чем ощущения, но даны в том же смысле, что и последние». То же самое повторяется на с. 32 и 37, а уже в предисловии на с. IV и с. 51 снова говорится: «В этом отношении, следовательно, наши представления и понятия должны быть ориентированы на данное. Если мы теперь приписываем принуждение, которое оказывает на нас все данное, влиянию вещей, то наше познание должно, хотя бы косвенно, в то же время ориентироваться на вещи. А это как раз то, что упустил из виду Кант».

Неудивительно, что при многочисленных искажениях учения Канта, которые пытались или возникли в умах, некогда догматически ориентированных, может сложиться мнение, что поскольку, согласно открытию Канта, пространство и время априорны, то и определенные пространственные формы, в которых предстает перед нами предмет явления, также должны, по его мнению, пониматься как априорные, как возникающие из чистого восприятия. Но это заблуждение, в котором Кант действительно не виноват; он лишь, по-видимому, считал такое заблуждение едва ли возможным и не имел оснований защищаться от него в явной форме. Все определенные формы, в которых предстают перед нами предметы, в конце концов, воспринимаются только a posteriori, исследуются, только определяются»; наши представления должны действительно ориентироваться на них, а не они на наши представления (тогда это означало бы: воображение); иначе вообще не было бы никакого определенного опыта, тогда как Кант решительно утверждает наличие такого опыта. Эти формы, конечно, могут быть восприняты только в соответствии с особенностями априорного представления о пространстве, так, например, в случае всех телесных вещей – в трех измерениях, не более и не менее; они должны соответствовать общим законам пространства, и в этом отношении вещи по внешности действительно соответствуют нашему представлению; но как они образуются, узнается апостериорно, через восприятие, то есть определяется опытным, эмпирическим путем, с помощью схемы чисел и с помощью понятий, и тем самым фактически дается нам. «Неизмеримая множественность явлений ни в коем случае не может быть адекватно постигнута из чистой формы чувственного восприятия» (не говоря уже об априорном восприятии – добавим мы); Кант прямо учит этому уже в первом издании своего основного труда, как и сам Дробиш впоследствии цитирует эти слова на стр. 48.

То, что мы вообще можем воспринимать материал ощущений в какой-либо форме, дано нам априори нашей чувствительностью; но то, как он образуется, мы узнаем апостериори от восприятия и опыта, и, таким образом, он дан нам a posteriori». Это объяснение столь же верно, как и другое: То, что мы везде должны спрашивать о причинах, обусловлено априорным понятием нашего чистого понимания: но что действительно является причиной отдельных воспринимаемых изменений, чему нас учит опыт, что есть или дано нам эмпирически. Разве мы сами, согласно Канту, производим от себя пятикратное число пальцев рук и ног, число и форму зубов и ребер, расщелину копыта и расположение зубов у жвачных животных, четвероногость млекопитающих и двуногость птиц, зубчатый край листа растения, число, расположение и взаиморасположение тычинок в цветке, расположение слоев в горной породе? Или даже формативные характеристики отдельных индивидов в органическом мире? Что ж, наш старый Кенигсбергер и сам не мог додуматься до таких нелепостей, и не хотел навязывать их своим ученикам. Формы обычно определяются числами или, если их измеряют, то представляют в виде числовых масс. Зачем же тогда во всех случаях нужно совершенно различное выполнение схемы чисел, которая, согласно учению Канта, является посредником между чувством и пониманием, если определенные формы объекта возникают априорно и спонтанно из восприятия пространства? Зачем нужны измерения, которые часто поначалу кажутся разными, пока не выяснится, что одно из них верно, а другое ошибочно? Или Кант вообще объявлял счет и измерение лишними операциями? Нет; даже согласно Канту, вся определенная конструкция дана нам в природе, определена как данность a posteriori и доказана эмпирически.

А как быть с априорными формами восприятия, самими пространством и временем, по Канту? «Пространство мыслится как бесконечное данное количество», – гласит предложение 4 в §2 трансцендентальной эстетики во 2-м издании и в 1-м издании: «Пространство мыслится как бесконечное данное количество». А в §4 под пунктом 5 в обоих изданиях сказано: «Поэтому исходное понятие времени должно быть дано как неограниченное». Таким образом, пространство и время – это априорные идеи, но не априорно произведенные, а априорно данные. Согласно «настоящему» Канту, даже пространство и время не производятся нами; мы можем лишь произвольно производить все математические фигуры и все возможные числовые величины и комбинации в пределах этих априорно данных идей; но там, где фигуры и числа противостоят нам в природе и эмпирически определены, там ничто не производится нами, там все дано нам. Пусть критики наконец поймут это и перестанут смешивать мысли Фихте со старым Кантом.

ДРОБИШ напоминает нам о спонтанности продуктивного воображения, которое, по Канту, «находится под властью рассудка и типы которого должны соответствовать понятиям рассудка» (стр. 29), чтобы показать, что для Канта «рассудок создает мир явлений и тем самым опыт из материала ощущений». Но и здесь наш доброжелательный критик выносит суждение о учении о трансцендентальных схемах лишь под влиянием посткантианских искажений. Постигая данные явлений в определенных числовых величинах и степенях, в схемах длительности, временной последовательности, одновременности, тогда, когда-то, каждый раз, не утверждается, что рассудок или обслуживающее его воображение создали эти явления, произвели их из себя, а лишь показывается, как эти данные явлений становятся пригодными для нашего, если можно так выразиться, психического (чувственно-понятийного) восприятия. Воображение порождает типы, но не то, что входит или вливается в эти типы в процессе восприятия. Наполняя свою тарелку компотом, гость не производит его, и даже не вмешивается в работу повара, приготовившего его таким образом; является ли блюдо его собственным продуктом или нет, остается совершенно безразличным; он может даже посыпать компот сахаром или полить салат уксусом и маслом, но это не делает блюдо действительно его собственным продуктом. – Конечно, наши представления и понятия обо всех природных объектах ориентированы на данное, конечно, наше познание ориентировано на вещи, но не на сами вещи, которые от нас скрыты, хотя и должны быть, а на те качества феноменального мира, которые нам противостоят. Кант ни в коем случае не упускал этого из виду, это видно уже из его различения апостериори и априори, но это не имеет никакого отношения к его открытию, что мы познаем только видимость, а не вещи сами по себе. Априорные представления о пространстве и времени также даны нам такими, какие они есть, и мы не в состоянии сделать их хоть на волосок отличными от того, что они есть, а должны полностью подчиниться этим тиранам и склонить свой разум под их иго.

С другой стороны, мы полагаем, что можем твердо опираться на кантовское различие между просто сравнительной и строгой всеобщностью и необходимостью. Опыт учит нас только тому, «что и как есть, а не тому, что это обязательно должно быть так», но часто повторяющиеся наблюдения, восходящие к причинам, все же приводят к «сравнительной» всеобщности и необходимости эмпирического. Например, клевер, согласно опыту, обычно имеет три листочка (но есть и исключения с четырьмя листочками); солнечный свет обычно согревает камни (но возможно, что зимой, когда температура воздуха очень низкая, камень остается холодным, хотя на него светит солнце). Это примеры, показывающие состояние сравнительной всеобщности и вытекающей из нее необходимости, которые следует уступить опыту, но которые не следует путать со строго логической априорной всеобщностью и необходимостью. Объективная достоверность суждения, однако, в понимании Канта никогда не может относиться к достоверности вещей самих по себе, всегда только к достоверности явлений, и ни один знаток кантовской критики не может всерьез поставить вопрос о том, мог ли Кант мыслить вещи сами по себе в объективно достоверном с его точки зрения суждении, поскольку это должно было бы быть метафизическое суждение о самих этих вещах (как наше утверждение выше: «вещи сами по себе действительно существуют»). Если суждение должно считаться установленным для всех существ, наделенных чувственностью и пониманием, которые могут иметь соответствующий опыт, то оно является объективно действительным. И эта объективная обоснованность придается сравнительно-всеобщим суждениям благодаря совпадению апостериорного взгляда с используемыми категориями. Опираясь на схемы чистого понимания, апостериорный взгляд позволяет применить категории к конкретному случаю, но ни в коем случае не придает категориям объективную обоснованность, как утверждает Дробиш; они уже обладают ею conceptually и утверждают ее везде, где могут быть справедливо применены.