Валерий Антонов – Неокантианство Восьмой том. Сборник эссе, статей, текстов книг (страница 31)

В своей теории познания Кант допускал, что мир знания, мир общезначимого опыта, возникает в синтетических формах мышления, в категориях сознания вообще, через которые многообразие ощущений получает действительную характеристику для всех разумных и понимающих существ. На этом фундаменте знания Кант провел вокруг мира опыта узкую границу, которую можно проследить в основных ее пунктах: за этой границей, за всем возможным опытом, лежит безбрежный океан метафизики, сфера пустых понятий, а под всем опытом – столь же безбрежный простор иррационального, мир ощущений, мир неопределенного и неопределимого. Это мир вещи-в-себе, к границам которого вели трансцендентальная аналитика и трансцендентальная диалектика «Критики чистого разума», и это мир вещи-в-себе, от которого отрывается трансцендентальная эстетика, чтобы перейти к трансцендентальной логике. Только то, что специальный интерес разума извлекает из мира ощущений, становится содержанием для форм, законов опыта. Кант формирует мир возможных общих воль и мир возможных общих эстетических суждений точно по аналогии с этими результатами и методологическими путями своей эпистемологии. Во всех трех «Критиках» доказательство независимости действительных законов от контингентности эмпирического, учение о вневременной законосообразности во временности разумного бытия.

Из этой абстракции могут быть поняты и рассмотрены все многочисленные научные теории; особенности их интересов с последующим своеобразием их методов бесконечным числом способов конкретизируют чисто формальное понятие науки. Исследование причин такой конкретизации и характера претензий на достоверность получаемых в результате результатов отодвигает метафизические спекуляции далеко на задний план и заставляет нас примириться с опытом и противоречием эмпирического. Интерес к эмпирическому, с одной стороны, и к окончательно обоснованным законам – с другой, выходит даже за пределы формирования эмпирического в науке; он распространяется на другие документальные свидетельства формативных суждений, на феномены культуры. В области науки множественность претендующих на обоснованность суждений, в которых наиболее общие формы мысли соотносятся с конкретным содержанием, здесь спор о методологической корректности в соотнесении содержания с научной формой. С другой стороны, явления культуры, которые существуют в своей устойчивости, действительны и требуют признания, хотя и подчинены изменению времени; здесь вызов умозрительному исследованию причин временности их действительности, с одной стороны, и вневременности их действительности – с другой. В области науки – вечная борьба суждений, стремящихся к абсолютности, а здесь – упорная борьба приходящего и уходящего из того, что стало фиксированным, историческим. Там – документация рациональной формы, вневременная законность иррационального, основанного на мысли, здесь – объективная, временно действующая законность фиксированного. Между этими двумя формами, возможно, развитие или разворачивание как категории истории или самополагание разума, обе формы безошибочны в своем различии. Не берясь за метафизическую идею развития, необходимо лишь указать на различие этих двух форм и их обоснованность, лишь прояснить контраст между основаниями отношения содержания к предельным вневременным мерам блага, которые применяются во всех суждениях и оценках, претендующих на всеобщую обоснованность, противоположность между вневременными действительными объективными формами, которые зафиксированы в законе, в обычае, в социальной форме, в религиозном действии, во всех фактах, посредством которых создается и в целом организуется внешнее обязательство между людьми как разумными существами. Именно противопоставление этих законов и противопоставление формируемых ими реалий важно, если мы хотим понять проблему, возникающую между ними.

Возможно, различие в правомерности форм, составляющих эти две области, имеет свое основание в самом разуме, возможно, только в отношении разума к неразуму – в любом случае этот контраст ощущается только оценивающим существом, которое либо устанавливает ценности, либо только признает их в положительном или отрицательном смысле. Именно путем установления и признания действительных ценностей, законов, которым следует или необходимо подчиняться, рациональное существо приходит к тому, что, по его мнению, оно должно или обязано делать, помимо огромного разнообразия чувственных впечатлений. Проблемы этики и формы возможного продвижения к конечной цели вытекают именно из этого установления и соотнесения действительных законов с эмпирическим разнообразием, поскольку делается попытка соотнести всю полноту содержания жизни с чем-то действительным.

Здесь, в судящем бытии, конфликт предельно обоснованных норм с тем, что стало объективным, с одной стороны, и этих двух законов с собственной эмпирической субъективностью – с другой, является эмпирическим фактом, который, в свою очередь, становится понятным только благодаря эксплицитному включению третьего момента – понятия индивидуальности, точнее, субъективности. Субъективно-индивидуальное – это во всем иррациональное, оно образует в себе мир, закрытый для познания, это антитеза общего и объективного, это то, из чего все ценности впервые получают свой конкретный смысл как нормы, это, если смотреть с точки зрения общего и ставшего объективным, то, что подлежит преодолению. Мы можем распознать и оценить только те действия и достижения, которые возникли из субъективности, а не те субъективные причины и бездны, из которых они возникли. Только из сходства поступков можно вывести субъективные принципы и только из совокупности проявлений жизни можно вывести принципы, которые остались неизменными. Только там, где изменчивое море индивидуальных настроений, чувств и переживаний граничит с фиксированными формами, со сверхиндивидуальным, мы можем попытаться – но только попытаться – получить представление об этом огромном море совпадений. Как далеко простирается карта, которую мы рисуем для этого моря от твердой земли по общим признакам, как далеко вообще можно уйти от себя в другую субъективность – вот большой вопрос во всех попытках свести содержание жизни к формуле. Можно ли говорить о субъективной законности или понятие субъективности не противоречит понятию законности? Можно ли свести в один контекст субъективную, объективную и абсолютную законность? Это кардинальный вопрос для большой проблемы личности.

После этих общих указаний вряд ли стоит прямо говорить о том, что проблема личности отнюдь не является специфически этической. Ее постановка и решение относятся ко всем специальным областям философии. Достаточно обратиться к истории философии и истории церковных догм, чтобы осветить разветвления метафизической проблемы, вопроса о субстанциальном в субъективном. От платоновского учения о душе до формулировки Боэция «persona est naturae rationalis individua substantia» [Личность есть естественная рациональная и неделимая субстанция] – долгая история, в которой вывод от тождества сознания во временном бытии индивида к субстанциальному носителю этого сознания становился основой самых многообразных проблем.

И частью истории актуальной метафизической проблемы является то, что во времена Иулиана Отступника по ней был проведен целый собор, на котором должен был решаться вопрос о природе божественной личности, о соотношении ousia [дух-существо – wp] и hypostasis [по Канту, мысль, которой приписывается качество реального предмета. – wp] должно быть решено. Особенность кантовской философии как раз и состоит в том, что она отменяет этот вывод, всю основу метафизических дискуссий, и представляет его как паралогизм. Дискуссии о паралогизме личности выталкивают проблему на порог теоретической философии и сводят проблему личности к этическому смыслу. Для того чтобы сократить обсуждение многообразных формаций проблемы личности, следует сослаться на очень интересный, но довольно схематичный очерк Адольфа Тренделенбурга в одном из последних томов Kant-Studien;94 в этом очерке Тренделенбург начинает со значения слова persona в римском искусстве и показывает, как понятие «занавешенной маски» постепенно изменялось во всех возможных направлениях и давало этические, метафизические, юридические и психологические интерпретации. В посткантианскую эпоху кантовское разграничение проблем, связанных с понятием «личность», было частично отменено, метафизические и этические определения слились воедино. 95Но даже если не принимать во внимание, что проблема личности имеет множество направлений, следует признать, что пафос, сопровождающий это понятие, – пафос этический. В самом термине заложена сила суждения, через которое мы требуем как бы повышенной меры нравственных и человеческих качеств. «Личность» – слово горького трагизма, когда ее нет, и слово гордости и триумфа, когда на нее можно указать. Самобытная личность в ее противостоянии общим и объективным формам – тема самых благородных жанров поэзии, эпоса и трагедии, а тихая интроспекция личности живет в самых возвышенных формах поэзии. Конфликт этого индивидуального мира с объективным и абсолютным или с другим столь же самодостаточным индивидуальным миром раскрывается во все новых и новых формах, и этот конфликт противоположностей разрешается во все новых и новых формах. Но хотя этика и должна постичь суть этого противостояния, без напоминания о теоретической философии слово «личность» остается лишь выражением для потенции настроений и нематериальных суждений.