Валерий Антонов – Неокантианство Восьмой том. Сборник эссе, статей, текстов книг (страница 33)

Человечность как цель в отличие от животности – это, однако, только одна граница, которой определяется человек. Другая граница лежит в самом неразумном, или, скажем, в тех пределах, которые накладывает на человека всеобщность неразумного. Казалось бы, это противоречие, поскольку сущность разумного – это всеобщность, а неразумное следует называть субъективным, невсеобщим. Это возражение вполне корректно, но оно снимается, если рассмотреть само различие общности. Разумное является общим в дедуктивном смысле, неразумное – в индуктивном или эмпирическом. О всеобщности человека и человечества в первом смысле знает и говорит философ, о всеобщности во втором смысле знает и говорит реальность и эмпирический законодатель.

Действующие законы и все, что с ними связано, – это индуктивная связь людей друг с другом, взятая из конкретики неразумных действий. Они превращают обилие реальных поступков и поведения в форму, соответствующую множеству эмпирических индивидов, чтобы удержать их вместе в эмпирической жизни, ограниченной во времени и пространстве, и привести их жизнь к определенной степени общности. Эмпирический законодатель требует соответствия действий действующим законам, философ – соответствия мотивов действий законам разума. Первое соответствие называется законностью, второе – нравственностью. Это двойное требование к индивидуальному действию до сих пор остается проблемой кантовской философии. Кант отнюдь не считал, что законность также является формой нравственности. В рамках своей этики он исключил друг из друга моральность и законность действия; только в историко-философской дистанции эти две формы приближаются к законности.

Таким образом, совокупность и особенность действий индивида определяются с трех сторон: они должны быть правовыми, они должны быть моральными и они находятся под влиянием инстинктов и склонностей и объекта этих склонностей. Инстинкты и побуждения уводят человека от самого себя, от своей личности, от своего принципа; все они относятся к очень глубокому понятию блаженства, к простому природному инстинкту, к простому животному началу в человеке. Понятие блаженства – это лишь собирательный термин для всех субъективных, совершенно неопределенных импульсов, выражение чего-то невыразимого. Блаженство – это не принцип интерпретации и оценки поступков, не ориентир в собственном индивидуальном мире. Понятие блаженства, вернее, стремление к блаженству – это бессознательный, а не сознательный, фундаментальный принцип жизни. Из поиска сознательного принципа организации жизни можно установить только достоинство быть счастливым, и это достоинство заключается в разумности, в личности поступков и мотивов действий.

Все это порождает следующий принцип построения понятия рационального, а значит, и личностного индивида у Канта: три момента субъективности, объективности и абсолютности перетекают в логическое понятие личностного индивида. Индивидуально-субъективное имеет в них свои границы и определенности, с одной стороны, и возможность своей фундаментальности и цельности индивидуального мира – с другой. Объективность, законность действий так же непригодна для формирования самодостаточного индивидуального мира, как и субъективная путаница стремления к счастью. Основа возможного единства лежит в абсолютном, в рациональном, в сверхиндивидуальном, в сущности отдельного человека, в его человечности, в его личности. Это не означает, что индивидуальность упраздняется, что индивидуальность действий и переживаний отрицается, как это утверждалось, но лишь то, что индивидуальная возможность соотнесения переживаний получает единое основание, лежащее над личностью. Отнесение действий и переживаний к этому предельному основанию единства есть, однако, лишь этический постулат, а не факт, требование к каждому разумному и в то же время неразумному существу. Однако этим постулатом Кант не хотел изобрести новый моральный закон или основать новую мораль; он полагал и желал установить принцип, который действует всегда, принцип, который должен применяться везде, где утверждается всеобщая обоснованность действий и суждений. С другой стороны, Кант прекрасно понимал ущербность человеческой природы, обусловленную ее животной сущностью, и именно через различие между законностью и нравственностью он прочертил практически непреодолимые барьеры на пути к достижению этой нравственности поступков. Согласно его концепции, согласно его диспозиции, каждое разумное существо предназначено и способно к нравственности, т.е. к разумности, к личности своих действий, но в действительности лишь единицы могут преодолеть все барьеры, чтобы достичь нравственности своих действий.

До этого момента кантовская концепция личности не имеет пафоса, она является простым следствием концепции разумного существа, с одной стороны, и претензии этого разумного существа, с другой стороны, на способность действовать в соответствии с универсально обоснованными принципами. Собственно пафос появляется в концепции личности только в результате раскручивания идеи о том, что лишь немногие способны жить по нравственному закону, соотносить не только отдельные поступки, но и всю совокупность своих действий с личностным в них. Постулат личности, направленный на каждое отдельное действие, становится идеей личности, идеей того, что все действия гармонично складываются в единое целое, которое целиком и полностью является личностью. Идея личности приобретает более конкретный смысл самодостаточного индивида, единственным действующим законом которого является нравственный закон, долг. Личность – это не только человек, который чувствует и знает этот закон долга во всех своих действиях, но и обладает способностью подчиняться моральному закону. Кант верил в реализацию идеи личности в индивидуальном разумном существе, во временном и пространственно ограниченном существовании отдельного человека. В реализации этой идеи, в преодолении слабости, животности он видел самый возвышенный тип человечности. Из этих формулировок вытекает весьма своеобразное представление о том, что Кант ставил святость воли как высшую форму воли.98 Это, конечно, совершенно ошибочно: даже та воля, в которой принципы уже не противоречат друг другу, в которой действует только один принцип «действовать по долгу», «по разуму», – это не святая воля, а только моральная воля. Принцип «поступать по долгу» все же остается субъективным принципом, принципом разумного, но в то же время неразумного существа. Святой является только та воля, которая разумна сама по себе через субъективные принципы. Святость поступков не является понятием, применимым к человеку, так же как интуитивное, визуальное понимание не имеет значения для познания человека. Как познающий человек остается привязанным к сенсорному восприятию, так и желающий, действующий человек привязан к этому состоянию. Понятие личности как высшей формы человечности не отрицает чувственной обусловленности, а лишь облагораживает ее.

При всем этом мы должны отдавать себе отчет в том, что моральное учение Канта и все, что с ним связано, – это учение о субъективных принципах воления и действия, что действие как достижение выглядит совсем иначе, чем возможный принцип, из которого оно исходит, поскольку обусловлено и детерминировано не только принципом, но и многими другими вещами. Лишь очень постепенно – и фактически только в полную силу в философии истории – постулат возможной представленности морального принципа в действительном действии, идея возможного преодоления других многочисленных условий действия с помощью морального принципа выдвигается в один ряд с постулатами моральных принципов в действии. Высшая форма рационального бытия, способная производить все свои действия из единого принципа долга, – редкость, исключение в творчестве Канта. Можно сказать, что такого высшего типа вообще не существует, он остается лишь идеей. Однако эта идея в определенной степени дополняется другой идеей, которая становится постулатом, – идеей возможной оторванности человека от временных и пространственных, чувственных условий. Наряду с идеей личности возникает практическая идея непрерывности человека как разумного существа за пределами временности его земного существования. В соответствии с этой идеей моральный закон таков: поступай так, чтобы принципы твоих действий во временном существовании сохраняли свою силу и во вневременной непрерывности, в существовании, которое не ограничивает эти принципы. Или действовать во временности своего существования так, как если бы принципы твоих поступков сохраняли силу во временной необусловленной сфере разума. Жить под идеей личности, таким образом, означает отсюда жить так, чтобы множественность переживаний и действий во временном существовании гармонировала с множественностью жизни, продолжающейся за пределами времени. Постулат бессмертия помогает выйти за пределы временности. Идея бессмертия, оставаясь идеей, усиливает реализацию нравственности в действии. Моральный закон сохраняет свою силу даже без этой идеи.99 Трактуя бессмертие как практическую идею, Кант, видимо, хотел еще раз подчеркнуть, что все разумные существа, все люди концептуально способны к личности в формировании своей жизни; одни не доходят до этого призвания, живут по природному инстинкту или потребляют свою жизнь в других формах, другие доходят до отдельных моральных действий, третьи – до моральной тотальности своих действий; Из последних одни нуждаются в практической идее бессмертия, чтобы усилить реализацию идеи личности, другие не нуждаются в ней, они проживают свою временную жизнь без нее, как совокупность нравственных поступков. Это немногие, самая возвышенная форма эмпирической личности, существование которой вызывает чувство уважения и возвышенности. Личность в этой предельной и высшей форме есть отображение нравственного закона во времени.