Валерий Антонов – Неокантианство. Десятый том. Сборник эссе, статей, текстов книг (страница 15)

Релятивистская перестройка критики. Неокритицизм приобрел у Георга Зиммеля необычайно сложную и сублимированную форму. По преобладающей основной черте его мышления он может быть охарактеризован как представитель крайнего релятивизма, не будучи, однако, полностью и, применительно к его позднейшей точке зрения, абсолютно корректно охарактеризованным. Уже в ранний период (1895 г.) Зиммель соединил дарвиновскую теорию отбора с преимущественно психологической интерпретацией априори у Канта и сформировал прагматическую теорию истины, в разработке которой ему принадлежит приоритет перед Ямесом. Особое влияние оказал перенос им теории априори в область истории, в которой он выступает против исторического наивного реализма. В области этики «Введение в науку о морали» ставило целью создание чисто описательной науки о морали, полностью воздерживаясь от какой-либо стандартизации как вненаучного начинания. Значительны также обширные исследования Зиммеля в области социологии и социальной психологии. В поздние годы идеи Гуссерля нашли свое отражение и в его философии.

Георг Зиммель родился в 1858 году в центре Берлина, на углу Лейпцигерштрассе и Фридрихштрассе, до 56 лет был приват-доцентом в силу своего еврейского происхождения и личной неконфессиональности, а затем непрофессорским доцентом Берлинского университета. В 1914 г. он был назначен полным профессором в Страсбурге. Он умер от рака в 1918 г. со спокойствием древнего философа, завершив свой труд с полным осознанием приближающегося конца. Он исходил из того, что понимал Канта в явно психологическом ключе. Не отвергая полностью понятие истины в смысле изображения объективно существующих вещей, оно, тем не менее, теряет для Зиммеля всякий смысл, поскольку он рассматривает как определенный результат критики познания то, что наше познание никак не может изобразить предметы. Мировоззрение отдельных организмов является субъективным, совершенно различным в зависимости от органов чувств. Она меняется, как только меняется психофизическая организация. Везде происходит процесс отбора. Те особи, чьи представления особенно подходят для их сохранения, обгоняют остальных. Истинные идеи возникли в результате биологического отбора, более того, истина и родовая целеустремленность – это одно и то же. Уже в 1895 году Зиммель писал в «Archiv für systematische Philosophie» (записано в «Философии денег», 1-е издание, стр. 651f). Эту точку зрения прагматизма Зиммель связывает с указанием на то, что, поскольку мы не хотим догматически останавливаться на недоказуемом в определенных моментах, все наше познание представляет собой «свободно плавающий процесс, элементы которого взаимно определяют свое положение».

Формируемая нами картина мира, как показал Кант, полностью определяется априорными психологическими функциями – концепцией априори, из которой Зиммель, однако, выделяет другую, «непсихологическую, эпистемологическую». (Это эпистемологическое понятие априорного было более подробно определено Зиммелем, в частности, в лекциях по Канту. Там априори строго отделено от психологического «я»). Природа создается разумом. Теперь же это учение об априорности Зиммель перенес и на исследовательскую работу историка. Это представляет собой решительный разрыв с обычным реалистическим взглядом на историю, согласно которому она отражает прошлое в том виде, в каком оно было. В противовес этой точке зрения Зиммель утверждает, что в историческом познании, так же как и в научном, действуют априорные факторы. Для Зиммеля философия истории становится эпистемологией истории. Ее проблема заключается в том, «как материал непосредственно пережитой реальности становится теоретической сущностью, которую мы называем историей». По мнению Зиммеля, эта сущность принципиально отличается от воспроизведения пережитой реальности, она является творением разума, как и природа. С большой проницательностью и глубоким знанием исторической работы Зиммель подробно показывает, как это создание происходит с помощью формирующих функций разума («историческое априори») из изолированного исторического фактического материала. Решается также проблема исторических законов. Зиммель отвергает предположение о существовании таких законов.

В области этики Зиммель различает нормативную и дескриптивную этику: первая устанавливает идеалы, вторая, которую Зиммель называет наукой о морали, лишь описывает существующую этическую жизнь, не занимая по отношению к ней суждения. Своим «Введением в науку о морали», в котором психологически подробно анализируются такие понятия, как альтруизм и эгоизм, моральная заслуга и моральная вина, блаженство, категорический императив, цель и свобода, Зиммель хотел дать такую чисто описательную трактовку этики. Для него стандартизация жизни представлялась актом жизни, полностью удаленным от науки.

Около 1900 г., который также является важной вехой в современной немецкой философии, Зиммель также в значительной степени отвернулся от релятивизма, по крайней мере, в принципе, признав логические и ценностные абсолюты. Наряду с обычно признаваемыми способами существования физического и психического существует еще один – понятия, логические нормы, законы природы, «царство идеальных содержаний». Ее способ существования – «быть действительным». Сюда же относится и сфера объективного духа, первооткрывателем которой был Гегель. Однако помимо этих трех сфер существует еще и четвертая, которую Зиммель называет «сферой идеальных требований». Здесь «требование» понимается не в смысле простого субъективного желания или ощущения востребованности, а как заранее сформированная обязанность, которая дана вместе с самой вещью, в отношениях души и мира, подчиняющихся особой, но не менее надсубъективной логике, чем бытие. Определенные требования сопровождаются ощущением того, что тот, кто их предъявляет, тем самым является лишь носителем надличностного порядка, превосходящего само бытие его и нас. Как закон природы действителен до его открытия, так и долг действителен до его исполнения и даже в случае его неисполнения.

В этих условиях нормативная этика Зиммеля предстает и как актуальная научная дисциплина. Зиммель занимает самостоятельную позицию в этико-нормативном поле. Глубочайшее моральное требование направлено не на отдельные действия, как того хотел Кант, а на бытие человека. Действие следует только за бытием. От бытия, в той мере, в какой оно выражается в воле, требуется количество «блага», для которого, возможно, есть анализ и определение, но которое означает ритм воли, который можно только пережить, форму функционирования.

Зиммель не дал крупного систематического общего изложения своей новейшей точки зрения; это видно из «основных проблем». Во многих случаях в его более поздних работах также сохраняется если не релятивистский принцип, то, по крайней мере, релятивистский способ мышления. Подобно тому, как Дильтей под влиянием истории исповедовал общий скептицизм, высокоразвитый интеллектуализм Зиммеля толкает его скорее к всестороннему интеллектуальному проникновению в логические возможности, чем к окончательному личному утверждению. Его собственная позиция часто остается невысказанной. В частности, сохраняется релятивизм Зиммеля по отношению к философии. Понятие истины в философии отличается от понятия истины в других науках. Философия «прослеживает не объективность вещей – этим занимаются науки в более узком смысле, – а типы человеческой духовности, как они раскрываются в том или ином взгляде на вещи». Каждое мировоззрение – это «адекватное выражение существа самого философа, того типа человечности, который живет в нем». Работы Зиммеля о Канте, Гёте, Шопенгауэре и Ницше также основаны на этой системной точке зрения. Это не исторические исследования в обычном смысле слова, а попытки отобразить типичное вневременное содержание рассматриваемых систем и личностей. Вершиной интеллектуалистического мировоззрения Зиммель считал философию Канта. «Мир со всеми его странностями, его содержание определяется тем, что мы его знаем». «Не вещи, а знание вещей становится для Канта проблемой par excellence». Гёте, напротив, искал единство объективного и субъективного начала, природы и духа в самой их видимости. «Все его внутреннее отношение к миру покоится, в теоретическом плане, на одухотворенности природы и естественности духа». Общим для обоих является то, что они стремились обрести более высокую, всеобъемлющую, объединяющую основу по сравнению с прежней философией, в основе которой лежали либо природа, либо дух. В своей книге о Рембрандте СИММЕЛЬ также ставит перед собой задачу разработать идейное содержание произведений художника, а не эстетический момент в узком смысле этого слова.

В последние годы Зиммель был озабочен не только проблемами культуры, поднятыми войной, которая произвела на него гораздо более сокрушительное впечатление, чем на многих других, в силу своей культурной разрушительности, но и метафизическими вопросами в частности. И в этой области его тонкие идеи движутся в сумерках между психологическим анализом и систематическим исследованием, не достигая окончательной, решающей позиции. Однако очевидно, что у него была религиозно-мистическая жилка. Даже самая осторожная попытка позитивного определения природы Бога казалась ему преступающей права мысли, а негативная теология мистицизма – более свободной и глубокой, чем весь ранний или поздний догматизм и философия религии. Его также волновала идея бессмертия. Ему не казалось невозможным, что жизнь – не единственная форма существования души. Если субстанциональность души отвергается, то остается возможность и того, что «закон сущности», «законно-функциональный способ концептуализации», который занимает ее место, представлен иногда в этом, иногда в том комплексе реальностей. Так называемая реальность науки также в конечном счете понималась Зиммелем как биологическая целенаправленная структура воображения, рядом с которой искусство, религия, право и т. д. выступают как совершенно равнозначные, различные «миры».