Валерий Антонов – Логика Аристотеля. Первый том (страница 16)

Я не могу подтвердить это источниками, но Gegenstand, должно быть, первоначально был механическим заимствованным переводом слова obstantia. Obstantia, вероятно, был более распространенным термином в школах, где значения substantia, субъекта и объекта сходились. В том смысле, в котором obstantia была представлена Gegenstand, сегодня мы бы более четко обозначили ее как противодействие.

Таким образом, Gegenstand превратился в технический термин в эпистемологии, перешел в обиходный язык через популярные сочинения и стал избыточным и все еще неудобным синонимом вещи или материи. Заимствованный перевод Gegenstand впервые зафиксирован Штилером (1691), и слово, вероятно, было образовано в «Плодовитом обществе»; однако даже Томасиус принял его лишь неохотно. В немецком языке слова «Ding» (вещь) и «Sache» (материя) стали более яркими и плодотворными, чем «Gegenstand» (объект). Такие фразы, как «ein liebes Ding» (милая вещь, относящаяся к девушкам), «Dinger» (с измененным множественным числом) для маленьких вещей или «mach keine Sachen» (не суетись), не развились из «Gegenstand». Тем не менее, можно предположить, что и «Ding», и «Sache» приобрели свои нынешние значения в результате сознательного или бессознательного заимствования. Средневековое латинское «causa» (причина и выбор) служит основой. Употребление «Ding» должно восходить к очень древним временам; ГРИММ считает исходным юридическое значение «litigium». В случае с «Саче» старое значение «юридическая материя» (lis) еще более очевидно, даже если полностью отбросить сомнительную этимологию. (Даже уравнение «Dingsda» и «chose» – это заимствованный перевод). Примечательно, что «chose», как и «Gegenstand» (согласно Литтре), обозначает только «tout ce qui est inanimé» [все неодушевленное – wp]. Если углубиться в современное употребление этих терминов, то последний вопрос эпистемологии снова можно, казалось бы, поставить схоластически (глубочайшую спекуляцию обыватели часто обвиняют в схоластике) следующим образом: порождаются ли объекты нашими субъектами? (На самом деле это верно только в единственном числе: мной, единственным субъектом.) Или мы, субъекты, порождены объектами? Только критика языка раскрывает динамику этой антиномии. Она воспринимает наши чувства как условные и признает абсолютную необходимость, с которой объекты заставляют нас формировать наши представления о них, как историческую необходимость, тем самым рассматривая всю историю как условную. Если мы путаем эту объективную необходимость с объективной закономерностью, мы впадаем в наивный реализм Бюхнера и Геккеля. Если мы ощущаем немыслимость объектов, ошибочно полагая, что наши пять органов чувств являются превосходными инструментами высшего разума, мы поддаемся теологическому или, в конечном счете, спиритуалистическому реализму скептического идеалиста Беркли, который заявляет: «Идеи, запечатленные в чувствах автором природы, называются реальными вещами». К лингвистическому порядку, или, скорее, к разрешению антиномии, наиболее пристально обращались лингвист Штейнталь и остроумный физик Лихтенберг, занимавшиеся критикой языка. Штейнталь как-то заметил, что постижение объекта и наблюдение за вещью представляют собой семантические отношения, подобные написанию письма или строительству дома. Я бы утверждал, что копание ямы, строительство здания или игра служат еще лучшими примерами. Следует сравнить это с тем, что я обсуждал в связи с нереальностью глаголов действия. Перед нами снова интенциональный объект схоластов, интенция, объединяющая бесчисленные различия действия в зависимости от того, направлено ли внимание на объект (существительное) или на деятельность субъекта (глагол). Вечно тавтологическая природа языка легко формирует такие предложения: Я рою яму, я вижу цвет, и в эту бездну Лихтенберг уже бросил свои молниеносные наблюдения. «Познание внешних объектов – это противоречие; человеку невозможно выйти за пределы самого себя… Не странно ли, что человек настаивает на том, чтобы иметь что-то дважды, когда достаточно было бы одного, и он обязательно должен иметь достаточно, потому что нет моста от наших идей к причинам?» Более того, критику языка не нужно идти дальше. Именно язык делит мир на наблюдателя и его объект: на вещи в себе и вещи для меня. Однако мир не существует в двух экземплярах. Мир существует только один раз. Я – ничто, если я не объект. Однако у меня нет объекта. Объект не имеет смысла, если он не находится внутри меня. Объект не существует вне меня. Объект, казалось бы, самая осязаемая вещь в мире, по праву является заимствованным термином для сложного философского понятия; объект непостижим, объект субъективен. С очень приятной улыбкой я понимаю, что языковой обиход последних ста лет – разумеется, без нашего ведома – предвосхитил лингвокритическую отставку термина «объект». На существенное, объективно противостоящее пытливому субъекту, на истинную сущность, человек так долго искал ответ, что беспомощно нашел его в слове «вопрос». Шиллер наверняка сказал бы сегодня «великие вопросы человечества» вместо «великих предметов человечества» (дважды в прологе «Валленштейна»). Шлегель должен был бы перевести фразу «Быть по-настоящему великим – значит не шевелиться без великого предмета» как «шевелиться только тогда, когда зовет великий вопрос».

Немецкий словарь уже признает это значение слова «вопрос». В IV томе (по-прежнему под редакцией Дж. Гримма и Хильдебранда), цитируя знаменитое «Вот в чем вопрос», он заявляет: «Вопрос, то, что имеет значение», существенное; и далее в таких соединениях, как «жизненный вопрос» и т. д.: о предметах, которые занимают общее внимание. В конце этого трудного пути мы, как часто бывает, обнаруживаем, что вместо ответа есть только вопрос. Здесь вместо определения «предмета» мы имеем в виду слово «вопрос».

LITERATUR – Fritz Mauthner, Wörterbuch der Philosophie, München/Leipzig 1910/11

Вещь

«Не так-то просто понять, что эта критика общего понятия субстанции относится и к тому, что принято называть вещью, отдельной сущностью, объектом или материей».

Мы пришли к пониманию того, что совокупность всех вещей, называемая материей или субстанцией, – это понятие, для которого также можно использовать термин «мысль-объект». «То, что мы называем материей, – это некая закономерная связь ощущений» (Мах).

Не так-то просто понять, что эта критика общего понятия субстанции относится и к тому, что принято называть вещью, отдельной сущностью, объектом или материей. В дальнейшем мы узнаем, что «вещь» и «материя» – это два заимствованных перевода из юридической терминологии латинян, которые первоначально обозначали предмет юридической сделки. Напротив, «объект» – это заимствованный перевод substantia (objectum), пришедший из философии, и его значение уже неоднозначно затрагивает эпистемологические вопросы: объект – это то, что стоит напротив себя, чье представление возникает одновременно через нечто вне человеческого разума и через применение разума.

Все эти выражения используются в разговорной речи без особого различия для деталей реальности, для малых и больших аспектов, для которых наивный реализм даже не ищет объяснения, хотя они очень нуждаются в этом. Ведь все эти вещи не являются действительно реальными, а скорее представляют собой лишь причины одной половины нашего внешнего мира реальности.

Яблоко не что иное, как причина ощущений: круглое, красное, сладкое и т. д.; оно не существует рядом с ощущениями, причиной которых является; оно не появляется еще раз. В этом смысле все вещи – это лишь мысленные конструкции, лишь представления. И следует остерегаться путать здесь понятия «представление» и «явление». Явления (в смысле Беркли и Канта) также являются непосредственно данными прилагательными ощущениями; они не представляют собой мысленные конструкции, не являются представлениями; они, конечно, уже каким-то образом обработаны центральным аппаратом нашего мозга, когда они приходят в наше сознание; но ощущения еще не обработаны разумом или языком, они еще не мысленные конструкции или представления, как это есть с вещами.

Больше этого единственного, что все вещи – это лишь мысленные конструкции, мы не можем сказать о вещах.

Теория познания, которая применяет закон Маха к вещам и утверждает: «То, что мы называем вещью, представляет собой определенную закономерную связь связанных ощущений», отличается от наивного реализма, который считает, что вещи воспринимаются чувственно, лишь незначительной деталью: она видит проблему там, где так называемый здравый смысл ничего не замечает и не ищет. Все загадки понятий: причина, субстанция, закон, единство скрываются за необходимостью предполагать определенную закономерную связь, которую наши чувства не раскрывают, и которая, следовательно, выходит за рамки обманчивого сенсуализма. Кант, и, что еще более очевидно, неокантианцы, исследовали отношение между ощущениями и их причинами, а также связь между адъективным и причинным (или вербальным) мирами; неокантианцы сохранили терминологию Канта и совершенно незаслуженно называют причины адъективных ощущений «вещами-самими по себе»; недавно они стали считать, что в энергиях распознали истинные «вещи-сами по себе». Однако энергии не являются вещами, даже не совсем мыслительными вещами, хотя и представляют собой предметы мысли.