А потом мой взгляд упал на внешнюю сторону двери в спальню, ту, что выходила в коридор. На уровне плеча, на светлом дереве, был слабый, но различимый отпечаток. Нечеткий, смазанный, как будто кто-то прислонился лбом к двери, чтобы послушать. Или упал на нее. А ниже, почти у самого пола — едва заметная, бурая, давно высохшая полоска. Похожая на след от чего-то липкого.
Сердце в груди замерло. Это был не сон. Фигура в саду была реальна.
Но что было дальше? Провал. Чёрная, беззвёздная дыра в памяти. Между видением в окне и этим утром лежала пустота, населённая только смутным чувством леденящего ужаса и… странной, мышечной усталостью, будто я всю ночь дралась или бежала.
Сжав в ладони холодный свисток, глядя на скол на полу и тёмное пятно на двери, я поняла. Кто-то был в доме. И это была не Анна. И что-то произошло. Что-то, о чём мой собственный разум отказался помнить, оставив лишь вещественные доказательства и тихий, непрекращающийся звон паники в самой глубине сознания.
Глава 5. Элизабет.
Сегодня я снова пойду искать, и теперь даже мне не известно, будет ли это биография Рафаэля Винкельмана или же прошлое тех, кто яростно пытался здесь выжить.
Громкими шагами, направляясь в главную библиотеку на первом этаже, я распахнула дверь. Глаза бегали по огромным полкам. Слишком много книг. Не смотря под ноги, я двинулась вперед и, повернув за угол первого стеллажа, ногой зацепила что-то на полу. Потеряв равновесие и ударившись о стенку, я рухнула вниз, а следом за мной посыпались книги.
Мой взгляд опустился на выступ из-под пола. Я не видела его раньше. Легким движением руки деревянный кусок поддался мне. Внутри лежала тетрадь с инициалами посередине «В. В.», завязанная как подарок коричневой бечевкой. Потертая, бежевая, с багровыми пятнами — то ли кофе, либо то, о чем я не хотела думать.
Опустившись на пол, поджав ноги под себя, я потянула за нить. Это был дневник. Снова дневники.
12 марта. Вторник.
Назначили нового психиатра. Или психотерапевта? Не помню. Зовут Феликс Беккер. Спросил, что я здесь делаю. Я сказала: «Не знаю». Он сказал: «Правильный ответ». Глупо. Я здесь, потому что не могу быть там. Не могу быть там, где люди не смотрят в углы, прежде чем сесть. Не могут слышать тишину между ударами своего сердца. Выписал таблетки. Говорит, нужно «снизить тревожный фон». Как будто тревога — это обои, которые можно переклеить. А не воздух, которым дышишь. Не вода, в которой плывешь.
Кошка сегодня мяукнула слишком громко. Я разрыдалась. Мама снова смотрела с этой смесью жалости и усталости. Мне от ее взгляда хочется исчезнуть.
14 марта. Четверг.
Таблетки. Они не делают тишину. Они делают вату. Все звуки, все мысли, все чувства — через толстый слой стерильной ваты. Я не боюсь так остро. Но я и не живу. Я — аквариум с затуманенными стеклами. Рыба внутри двигается медленно, лениво. Ей все равно.
Феликс Беккер спрашивал про сны.Я не сказала про повторяющийся. Тот, где я подхожу к зеркалу, а отражение делает это на секунду позже. И его глаза — пустые. Совсем. Как у той куклы в бабушкином сундуке. Он, наверное, подумал бы, что это «символ утраты самоидентификации». Может, и так. А может, это просто сон. Или предупреждение.
19 марта. Вторник.
Инцидент в метро. Состав застрял в тоннеле. Свет мигнул. И на секунду — меньше чем на секунду — я увидела не людей в вагоне. Увидела силуэты. Темные, вытянутые. Без лиц. А потом свет зажегся, и все были снова людьми. Сумками, телефонами, усталыми лицами. У девушки напротив даже была смешная шапка с помпоном.
Но я не могла отдышаться до самой станции. Феликс говорит, это диссоциация. Защитный механизм психики. Что мой мозг, чтобы не сломаться от перегрузки, «отключает» людей, делает их абстракциями. Звучит логично. Почему же тогда было так страшно? Почему я до сих пор чувствую ледяной ком под ребрами, когда вспоминаю те пустые силуэты?
25 марта. Понедельник.
Маленькая победа. Сегодня сама сходила в магазин за хлебом. Не замирала перед входом. Не убежала, когда кто-то резко засмеялся за моей спиной. Купила хлеб и еще шоколадку. Съела ее на лавочке. Солнце светило. Было почти нормально. Записала это как доказательство. Иногда кажется, что все хорошие дни — обман. Что они вкраплены специально, чтобы потом, когда рухнет все обратно, было еще больнее. Но сегодня… сегодня было просто солнце и шоколадка.
1 апреля. Понедельник. (Не смешно).
Срыв. Все рухнуло. Из-за пустяка. Потеряла ключ. Обычный ключ. Полчаса рыдала на полу в прихожей, не в силах пошевелиться. Это не было про ключ. Это было про ощущение, что я не могу удержать даже ЭТО. Самую маленькую, простую часть своей жизни. Она выскальзывает из пальцев. Как все. Как мысли, как спокойствие, как связи с людьми.
Феликс сказал,что это нормально. Что путь не линейный. Что будут откаты. Легко говорить, когда ты по эту сторону стола. Когда твой мир не рассыпается в пыль из-за потерянного ключа.
7 апреля. Воскресенье.
Читала старые записи. Вижу прогресс. Вижу, что между «инцидентами» теперь есть пробелы в несколько дней. Раньше их не было. Раньше каждый день был полем боя. Сейчас… сейчас скорее партизанская война. Засады, вылазки, но есть и тихие зоны.
Сегодня целый час вышивала. Просто так. Игла вверх, игла вниз. Никаких глубоких мыслей. Никакого ужаса. Просто нитка и канва. Это и есть то самое «заземление»? Когда ты не в прошлом, не в будущем, не в своих кошмарах. Ты — здесь. Кончик иглы. Следующая петелька. Дыхание.
15 апреля. Понедельник.
Разговор с мамой. Не о моем состоянии. Обычный. Про ремонт у соседей, про сериал. Мы пили чай. И я поймала себя на мысли, что мне не больно. Что я не чувствую эту привычную стену из стыда и вины между нами. Она просто была мамой. А я — дочкой. На десять минут. Потом мы замолчали, и тревога, как холодный туман, начала подползать снова. Но эти десять минут… Они были настоящими. Я их не выдумала. Я их не украла. Они были.
20 апреля. Суббота.
Сон. Снова зеркало. Но сегодня, когда отражение отстало, я не отпрянула. Я посмотрела в эти пустые глаза и спросила (во сне, конечно): «Чего ты хочешь?». Оно ничего не ответило. Просто медленно подняло руку и приложило ладонь к стеклу с моей стороны. А я (я во сне) приложила свою — с этой. Стекло было холодным. И… всего лишь стеклом. Проснулась с ощущением странного спокойствия. Не победы. Перемирия, что ли.
25 апреля. Четверг.
Феликс сегодня сказал, что мы делаем большие успехи. Я не чувствую «успехов». Я чувствую, что иногда, не всегда, могу дышать глубже. Что иногда падение не в бездну, а на одну ступеньку ниже. И что у меня есть силы подняться обратно. Не сразу. Но есть.
Завела новую тетрадь. В эту бежевую грязь больше не буду писать. Он был про тьму, про вату, про силуэты в метро. Нужна новая. Может, синяя. Цвет неба, которое иногда бывает за окном. В те самые редкие, чистые дни.
Это не конец. Я знаю, что завтра может быть снова тяжело. Но сегодня я заканчиваю эту тетрадь не на крике, а на тихом выдохе. И это уже что-то.
Слеза скатилась по щеке. Она справляется, я рада. Но сердце резко задрожало, рядом встал резкий силует чего-то. Черное пятно, повернувшись я вскрикнула от ужаса.
- Твою мать! - выругалась я, когда увидела перед собою серебристый гладкий волос, заканчивающийся на пучке, - Анна, какого черта? - не смогла совладать с эмоциями, она же, будто ничего и не произошло, монотонно ответила.
- Пора ужинать. Если не будете, я выброшу еду. И попрошу больше не выражаться.
- Я буду есть, - выдохнула я, поднимаясь с колен.
Сцена в кухне служебного флигеля была лишена домашней теплоты. Воздух здесь был такой же вымороженный, как и в главном доме, только вместо запаха пыли и тлена витал запах дешевого хозяйственного мыла и вареной свеклы. Экономка Анна, женщина с лицом, высеченным из серого гранита, двигалась по кухне с тихой, экономной точностью. Ее руки, покрытые сеткой старых ожогов, резали хлеб ровными, бездыханными ломтями.
Я сидела за столом из грубых досок. Передо мною стояла миска с бледной похлебкой и кусок того самого хлеба. Еда была топливом, а не удовольствием, ведь Рафаэля не было дома. Анна поставила рядом граненый стакан с кипятком — без чая, без сахара.
— Работа в библиотеке продвигается, — заявила Анна, не спрашивая. Ее голос был низким, ровным, как гул трансформатора. Она сама села напротив, но не есть, а наблюдать. Ее глаза, цвета мокрого асфальта, были неподвижны.
Я кивнула, заставляя себя поднести ложку ко рту. Похлебка была безвкусной.
—Да. Пишу биографию для хозяина.
— Биография, — повторила Анна, не меняя интонации. Это было не слово, а констатация факта, лишенная всякого интереса. — Хозяин не читает. Хозяин платит. Зачем ему ваши слова?
Вопрос висел в воздухе, острый и практичный, как ее нож для хлеба. Я почувствовала, как под взглядом этой женщины все ее академические оправдания — «сохранение истории», «систематизация» — рассыпались в прах.
— Чтобы оставить след, — попробовала возразить, но голос прозвучал слабо.
— След, — отчеканила Анна, — оставляют ноги на грязи или кровь на полу. Бумага след стирает. Или прячет.
