Valerie McKean – Осколок души (страница 7)

Она медленно провела ладонью по столу, сметая невидимые крошки.

— В этой усадьбе бумаг всегда было много. Рецепты. Отчеты. Наблюдения. Людей здесь наблюдали. Записывали. Как кроликов. Или как насекомых под стеклом.

Я перестала есть. Ложка замерла в воздухе.

—Что вы имеете в виду?

— То, что говорю. — Анна не моргнула. — Старый хозяин, отец нынешнего, коллекционировал не только фарфор. У него была коллекция случаев. Люди с трещинами в голове. Он эти трещины… изучал. Замерял. Делал записи. Аккуратные. — Она ударила ребром ладони по столу, коротко и резко. — Как ваш хлеб.

Я почувствовала, как по спине пробегает знакомый холод. Дневники под полом, дневник Марии. Все это знала эта женщина. Или догадывалась.

— А что с ними стало? С этими… случаями? — спросила я, и голос стал тише.

Анна наклонилась вперед. Ее дыхание пахло луком и холодным металлом.

—Некоторые уехали. Тихими. Очень тихими. Будто внутри у них все переставлено было. Другие… — Она отвела взгляд к закопченному окну. — Другие стали частью усадьбы. Как балки в стенах. Невидимые, но необходимые для устойчивости.

Она встала, ее движения были лишены суеты, как движения автоматона.

—Вы копаетесь в старых бумагах, барышня. Будьте уверены: старые бумаги иногда копаются в ответ. И находят слабые места. — Ее взгляд, тяжелый и неумолимый, скользнул по моему лицу , по моим дрогнувшим рукам. — У вас уже нашли.

С этими словами она взяла пустую миску и ушла к раковине, оставив меня в ледяной тишине кухни. Тишине, которую теперь нарушало только мерное, методичное скрежетание ножа о точильный брусок. Звук, точно повторяющий тот, что доносился из-под пола библиотечной башни.

Добравшись до дна тарелки я почувствовала легкий горьковатый привкус. Такой бывает только у таблеток, когда мама заставляла их жевать, а не глотать. Анна так и стояла ко мне спиной, я ничего не сказав, направилась в свою комнату. Только когда поднималась по лестнице услышала сзади как закрывается дверь. Экономка уже шла по улице в сторону того самого западного крыла, куда нельзя было мне ступать. Зачем ей там идти, если там идет ремонт? Особенно в такой час? Как было прописано в правилах, в западном крыле не безопасно, слишком старое, но снаружи казалось очень даже новым, будто его построили совсем недавно.

Может, ее комната там? Это объясняет, почему в первый день, когда я услышала крик, Анна прибежала лишь спустя минут десять. Но почему западное крыло свежее, оно единственное дышало жизнью в этом месте. Оно было не из этого мира, а из моего, красочного, того, что я начинаю терять.

Ноги перебирали друг за другом, медленно по темному коридору второго этажа, пальцы скользили по шероховатым обоям с выцветшим растительным орнаментом. Я остановилась у большого зеркала в золоченой раме, которое почему-то теперь стоит в конце коридора над маленьким окном. В его глубине мое отражение казалось призрачным, пойманным в ловушку другого времени. И тогда я его услышала.

Не шаг. Скорее, смещение воздуха. Тихий скрип половицы, который прозвучал не спереди и не сзади, а где-то сбоку, в темном проеме двери, которая находилась напротив моей комнаты

Я замерла, не поворачивая головы. В зеркале, в самом краю отражения, мелькнуло движение. Кто-то только что вышел из той двери и встал у меня за спиной. В двух шагах. Сердце прыгнуло в горло. Медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, я обернулась.

Коридор был пуст. Свет от моего смартфона, дрожащий в руке, выхватывал только ковровую дорожку да массивную дверь в неизвестную комнату, приоткрытую в черную бездну. Но в воздухе висел запах — чужой, холодный. Мокрой шерсти и металла, и снова ладан.

Я рванулась к лестнице, ведущей вниз, в большой холл, где должно было быть безопаснее. Мои шаги гулко отдавались в тишине, но за ними, словно эхо с опозданием на полтакта, шел другой звук. Ровный, неспешный топот.

Я обернулась на бегу. На верхней площадке лестницы, в тени, стояла фигура. Высокая, в темном длинном пальто. И лицо… не лицо. На месте лица была маска. Фарфорово-белая, гладкая, с нарисованным черным контуром черепа — пустые глазницы, оскаленная улыбка. Но нижняя часть, от носа до подбородка, была вырезана. И в этом овальном проеме виднелись настоящие губы. Бледные, тонкие, плотно сомкнутые.

Он не двигался. Просто стоял и смотрел на меня пустыми нарисованными глазницами.

С криком, застрявшим где-то в пищеводе, я слетела вниз, в холл. Огромная комната тонула во мраке, только лунный свет струился через высокое окно-витраж, рисуя на паркете призрачные разноцветные пятна. Метнувшись к парадной двери — намертво заперта тяжелым ржавым болтом, который не поддался. К черному ходу на кухню? Но для этого нужно было пересечь весь холл, пройти мимо зияющей арки в темную столовую.

Топот раздался на лестнице. Не торопливый, а размеренный, властный. Он спускался.

Я ринулась в столовую. Длинный стол, накрытый пыльной скатертью, стулья, придвинутые к нему, как для мертвых гостей. Проскочив насквозь и юркнув в маленькую сервировочную, захлопываю за собой тонкую дверцу. Прижимаясь спиной к стеллажу с хрусталем, стараясь не дышать.

Тишина. Потом — шаги в столовой. Медленные, тяжелые. Они обошли стол. Остановились прямо у двери в сервировочную.

Я видела щель под дверью. И тень, перекрывшую слабый свет из столовой. Длинная, искаженная тень человека в шляпе и с головой-черепом.

Он стоял. Минуту. Две. Я слышала собственное сердцебиение — громкое, как барабанная дробь. Потом тень качнулась. И медленно, очень медленно, на уровне моего лица в щель под дверью опустилась… белая полоска. Маска. Я видела только нижний край белого фарфора, черный контур глазницы и в прорези — бледные губы. Они изогнулись. Улыбнулись. Широко и неестественно.

Тень поднялась. Шаги удалились. Но не назад, в столовую. Они пошли вдоль стены. И тут я сообразила: в сервировочной был еще один выход. Узкий проход для слуг, ведущий обратно в холл, в самый его дальний угол.

Он не пытался открыть дверь. Он просто пошел меня обходить, отрезая последний путь к отступлению.

Паника, острая и соленая, ударила в виски. Я распахнула дверь в проход и бросилась бежать по узкому, темному коридорчику. Сзади, из столовой, донесся мягкий скрип половиц — он ускорил шаг.

Я выскочила в холл как раз напротив лестницы. И он уже был там. Стоял у моего подножья, повернув ко мне маску. Лунный свет через витраж падал прямо на нее, и теперь я видела маску во всех жутких деталях: слишком гладкую поверхность, идеально ровные зубья нарисованной улыбки. И настоящий рот под ней — влажный, живой, все так же улыбающийся. Между нами было двадцать шагов пустого паркетного поля. И никаких дверей.

Почему нет приступов? Вопрос ударил мне в виски, и я панически начала потряхивать руками. Где та тень внутри меня?

— Что ты хочешь? — выдохнула я, и голос сорвался в шепот.

Он не ответил. Только медленно поднял руку в черной перчатке и поставил указательный палец на свои губы в прорези маски. Жест «тише». Потом он сделал шаг ко мне.

Я отпрянула, спина ударилась о дверной косяк. Это была дверь в библиотеку. Я рванула на себя ручку — дверь поддалась. Влетев внутрь и, обернувшись, чтобы захлопнуть ее, увидела, как он уже на середине холла. Он не бежал. Он шел неспешной, почти прогулочной походкой, зная, что мне некуда деться.

Дверь захлопнулась. Защелка с слабым, ни на что не надежным щелчком. Я огляделась. Библиотека. Высокие стеллажи до потолка, пыльные громоздкие книги. И окно — большое, с распашной рамой, ведущее на террасу первого этажа.

Я подбежала к окну, откинула шпингалет. Рама открылась с тихим стоном. Ночной воздух, пахнущий сырой листвой и свободой, ударил в лицо. Перегнувшись через подоконник, собираясь прыгать на клумбу. Я замерла. Прямо под окном, на террасе, прислонившись спиной к каменной балюстраде, стоял Он. Запрокинув голову с белой маской-черепом прямо на меня. Его рот в прорези снова был растянут в той же невозможной, широкой улыбке.

Он ждал. Он знал. Он был здесь, и он был там. Он был повсюду.

Отчаяние, холодное и беззвучное, накрыло меня с головой. я отшатнулась от окна. В ту же секунду в дверь библиотеки с другой стороны кто-то тихо, но настойчиво постучал. Один раз. Два.

Тихий стук в дверь прозвучал как удар молоточка по хрусталю — звонко, отчетливо, перекрывая даже стук моего сердца. Я отпрянула от окна, где под маской-черепом улыбался мокрый рот, и обернулась к двери библиотеки. Стук повторился. Трижды. Негромко, но с чудовищной настойчивостью.

За дверью что-то тяжело, медленно провело сверху вниз — может быть, ладонью в перчатке, может быть, ногтем по старому дереву. Скрип, от которого заныли зубы.

Я метнула взгляд обратно в окно. Терраса была пуста. Он исчез. Но это не было облегчением. Это было хуже. Теперь он был нигде и везде. В воздухе, пропитанном запахом старой бумаги и пыли, в густой тени между высокими стеллажами.

Дверная ручка медленно, со скрипом, начала поворачиваться.

Я отшатнулась вглубь комнаты, за спиной у меня был массивный письменный стол. Я нащупала пальцами край — резной, холодный дуб.

Дверь распахнулась не сразу. Сначала возникла щель. В щели — полоска черного пальто, угол плеча. И снова — белизна маски. На этот раз он не стал входить весь. Он остановился в проеме, заполнив его собой, и медленно, с преувеличенной театральностью, повернул ко мне голову. Пустые глазницы маски казались бездонными в полумраке библиотеки. Его губы в прорези были влажными, слегка приоткрытыми.