Valerie McKean – Осколок души (страница 8)

— Крольчонок, — произнес он наконец. Голос был низким, бархатистым, с легкой хрипотцой. Он звучал негромко, но заполнил собой все пространство комнаты, как дым. — Ты забежала в самую глубую норку.

Он сделал шаг внутрь, и дверь сама собой тихо прикрылась за его спиной. Теперь мы были заперты здесь вдвоем. Широкая комната с высокими потолками внезапно сжалась до размеров клетки.

— Не подходи, — выдавила из себя Я. Голос дрожал, звучал детски-беспомощно.

Он лишь тихо рассмеялся. Звук был мягким, интимным, будто разделял со мной какую-то постыдную шутку.

— Но мы же только начинаем знакомство, — сказал он, делая еще один неторопливый шаг. Его длинные пальцы в черных перчатках разжались, повелительным жестом скользнули по корешкам старых книг на ближайшем стеллаже. — Эта усадьба… она любит гостей. Особенно таких трепетных. Чувствительных.

Он был уже в двух шагах от письменного стола. Я попятилась, мои бедра уперлись в твердый край. Отступать было некуда.

— Что ты хочешь? — снова спросила я, и в этот раз это был уже не вызов, а мольба.

Он наклонил голову набок, маска застыла в жутком, внимательном выражении. Настоящий рот под ней изогнулся в сладострастной усмешке.

— Я? — он произнес это слово так, будто вкушал его. — Я хочу посмотреть в твои глаза, когда поймешь, что кричать бесполезно. Что никто не придет. Что за этими стенами — только ночь и мое терпение.

Он внезапно резко шагнул вперед, и его перчатка с громким стуком легла на столешницу рядом с моим бедром, отрезая путь к отступлению вбок. Я вскрикнула, прижалась спиной к полке за столом. Он навис надо мною, заполняя все поле зрения: черное пальто, белая маска, бледный рот так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и запах — черного перца, коньяка и чего-то металлического, острого.

— Ты дрожишь, — прошептал он, и его голос стал еще тише, еще интимнее. Он медленно, почти ласково, провел тыльной стороной перчатки по моей щеке. Касание было ледяным через тонкую кожу. — Как испуганный кролик. Это… восхитительно.

Его рука скользнула ниже, к ее шее, не сжимая, а лишь обрисовывая пальцами хрупкую линию горла поверх тонкого свитера.

— Я мог бы сломать тебя сейчас, — задумчиво сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, клиническая заинтересованность. — Одним движением. Но где в этом изящество? Где… вкус?

Он наклонился еще ближе. Его губы в прорези маски оказались в сантиметре от моего уха. Шепот был горячим и влажным.

— Я буду преследовать тебя, крольчонок . По всем этим комнатам. По всем темным уголкам. Ты будешь бежать, а я буду идти. Ты будешь прятаться, а я буду находить. Пока у тебя не кончатся силы. Пока этот страх не перестанет быть острым и не станет… сладким. Пока ты сама не захочешь обернуться и посмотреть мне в лицо.

Он отстранился, оценивающе окинул меня взглядом сквозь неподвижные глазницы маски. Я застыла, парализованная не столько страхом, сколько чудовищной, извращенной интимностью этой сцены. Он не просто нападал. Он соблазнял. Соблазнял страхом, обещал погибель как последнюю, самую запретную близость.

— А теперь беги, — мягко скомандовал он, отступая на шаг и делая изящный, приглашающий жест рукой в сторону темного прохода между стеллажами. — Пока я даю тебе фору. Пока я считаю до десяти.

Он замолк. И в этой тишине, в его влажном, чуть учащенном дыхании, в блеске его глаз, угадываемых за маской, была обещанная пытка. Не быстрая расправа, а долгий, медленный танец, где я — добыча, а он — ценитель.

Я, не помня себя, рванулась в указанном направлении, в узкую щель между книжными полками, в глухую тьму библиотеки. Ноги подкашивались.

А он не двигался с места. Только повернул голову, следя за моим бегством. И начал считать. Голосом тихим, ровным, полным сладостного предвкушения.

— Раз… два… три…

Четыре… пять…

Его голос лился за мной по пятам, негромкий, но проникающий сквозь толщу пыльных книг и страх. Я металась в лабиринте стеллажей, как загнанное животное. Тьма здесь была густой, почти осязаемой, и только слабые лунные блики, пробивавшиеся сквозь дальнее окно, выхватывали из мрака то золотое тиснение на корешке, то полку, уходящую вверх. Шесть.

Я наткнулась на железную винтовую лестницу, ведущую на узкий балкон-галерею второго уровня библиотеки. Без мысли, на чистом инстинкте, я рванула наверх. Ступени звенели под ногами, выдавая каждый шаг. Семь.

С галереи открывался вид на всю библиотеку — море черных прямоугольников полок, островок письменного стола, освещенный теперь косым лучом луны. И он. Все так же стоял там, у стола, запрокинув голову с белой маской вверх. Смотрел на меня. Восемь.

— Отсюда вид лучше, не правда ли? — его голос донесся снизу, чуть громче, будто он приблизился к лестнице. — Но и бежать дальше некуда. Тупичок, крольчонок.

Девять.

Я отпрянула от перил, нащупывая путь вдоль стены галереи. Пол здесь был узким, едва метровой ширины. В конце был только глухой торец с высоким зарешеченным окном. Он был прав. Тупик. Десять.

Тишина.

Я прижалась к холодной стене, затаив дыхание, вцепившись взглядом в темный пролет лестницы. Оттуда должен был донестись звук его шагов. Но было тихо. Слишком тихо.

Потом я услышала другое. Тихое, едва уловимое позвякивание металла о металл где-то прямо над моей головой. Медленно подняв взгляд.

В потолке галереи, прямо надо мною, был квадратный люк. Черный ход на чердак или к крыше. И он уже был приоткрыт. Из черной щели свешивалась тонкая металлическая цепь — часть механизма открывания. И она тихо качалась, будто ее только что отпустили. Он не пошел по лестнице.

Он уже здесь. Наверху.

Прежде чем я успела осмыслить этот ужас, люк с громким скрипом распахнулся полностью. Из черной дыры, как паук, бесшумно спустилась сначала одна нога в черном ботинке, потом вторая. Он прыгнул на галерею передо мною, мягко согнув колени, и выпрямился во весь рост. Теперь мы были в метре друг от друга. За спиной — глухая стена, окно с решеткой. Безвыходно.

Запах его — ладан, коньяк, черный перец, — ударил в лицо.

— Ловушка захлопнулась, — произнес он с легкой, почти разочарованной ноткой в бархатном голосе. Он сделал шаг вперед. Я вжалась в стену, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание.

Он медленно снял перчатку. Длинные, бледные пальцы с аккуратными ногтями возникли в лунном свете. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моего виска, провел по линии челюсти к подбородку. Прикосновение было не ледяным, как перчатка, а теплым, живым, отчего становилось в тысячу раз страшнее.

— Такая хрупкая, — прошептал он. Его палец лег на мои пухлые губы, заставив замолчать невысказанный крик. — Такая… громкая внутри. Я слышу твой страх. Он звенит, как разбитое стекло.

Его рука скользнула к моей шее, не сжимая, а лишь обхватывая, владея. Большой палец лег на пульс, бешено стучавший под тонкой кожей.

— Вот он, — сказал он с удовлетворением. — Музыка. Та, что я хотел услышать.

Он наклонился. Маска-череп приблизилась к моему лицу. Пустые глазницы были в сантиметре от моих глаз. В прорези я видела только его губы, его дыхание, смешанное с моим

— Я не причиню тебе боли, — сказал он так тихо, что это было похоже на мысль, высказанную вслух. — Не физической. Я причиню тебе… понимание. Понимание того, что ты уже моя. Что с этой ночи ты будешь засыпать и просыпаться с мыслью обо мне. Что тени в твоей комнате будут шептать мой голос. Что ты будешь ждать следующей встречи, ненавидя себя за это ожидание.

Его губы почти коснулись моего уха.

— Это и будет твоей клеткой. Не эта усадьба. Твой собственный разум.

Он отстранился, разжимая пальцы на шее. В его движениях была почти нежность. Он поднял снятую перчатку и небрежно бросил к моим ногам.

— Сувенир, — пояснил он. — На память о начале нашего… знакомства.

Потом он повернулся и, не оглядываясь, пошел по галерее к лестнице. Его силуэт растворялся в темноте.

— До скорого, крольчонок, — его голос донесся уже снизу, эхом раскатившись по пустой библиотеке.

А потом наступила тишина. Настоящая, гробовая. Я медленно сползла по стене на пол, вглядываясь в темноту, где только что исчезла черная фигура. Пальцы наткнулись на мягкую кожу перчатки. Я отшвырнула ее, как раскаленный уголь, и прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить рыдания, которые, наконец, вырвались наружу. Но даже сквозь них в голове стучала одна мысль, ясная и неоспоримая, как приговор:

Он прав.

Глава 6. Рафаэль.

Одиннадцать лет назад.

Холодный, пахнущий таблетками и старостью коридор клиники «Белый лотос» был для меня не просто местом работы. Это был фамильный склеп, где в аккуратных папках вместо праха покоились искривленные души. Мой отец, доктор Людвиг Винкельманн, коллекционировал их с тем же холодным азартом, с каким другие собирают бабочек, накалывая их на булавки наблюдений. Мое наследство — не состояние, а этот архив безумия, и долг повелевал мне его упорядочить.

Случай №347 лежал особняком. Лаконичная, почти изящная формулировка: «Диссоциативное расстройство идентичности. Манифестация при критическом стрессе. Субъект — 14 лет».

Девочку звали Элизабет. Фотография, приколотая к обложке, была сделана по прибытии. Не постановочный снимок, а моментальный, украденный кадр. Она стояла у высокого окна, зарешеченного изящным, как паутина, узором, и смотрела не в объектив, а сквозь него, в какой-то свой, внутренний горизонт. Свет падал на половину лица, оставляя другую в тени. Получалось два профиля в одном: один — хрупкий, почти детский, с пухлыми губами и испуганно расширенными зрачками; второй, окутанный тьмой, казался старше, острее, скулы будто выступали резче, а линия глотки была напряжена, как тетива. Всего один кадр, а уже диагноз.