Valerie McKean – Осколок души (страница 2)

И тут звук повторился.

Женский. Не просто испуганный — пронзительный, вывороченный наизнанку ужасом. Короткий. Обрубленный на самой высокой ноте, будто рот захлопнули ладонью. Он не эхом разнёсся по коридорам — он вспыхнул где-то в самом нутре дома, в его тёмной сердцевине, и сразу же был поглощён новой, ещё более густой тишиной.

Я села на кровати. Воздух стал ледяным, колючим. Темнота за дверью, ведущей в длинный общий коридор, была уже не пустотой, а сущностью. Плотной, дышащей, только что вобравшей в себя этот крик.

Я медленно свесила ноги с кровати. Паркет холодом обжёг ступни. Сотни вопросов, лихорадочных и нелепых, метались в голове: кто? Анна? Но это даже не её голос. Дом стоит особняком. Телевизор? Его не включали. Животное? Нет, в этом звуке была безошибочно человеческая, женская мука.

Встала. Каждый шаг к двери отдавался гулко в собственных ушах. Рука дрогнула, прежде чем коснуться холодной латунной ручки. Прислушалась. Ничего. Только стук собственной крови в висках.

И тогда — шёпот. Не слова. Такой тихий, едва уловимый звук, будто кто-то в отчаянии проводит ладонью по штукатурке где-то за стеной. Или плачет, уткнувшись лицом во что-то мягкое, чтобы не было слышно.

Отпрянув от двери, я прижалась спиной к холодному стеклу окна. Всё внутри кричало, чтобы я бежала, запрыгнула обратно в кровать и натянула одеяло на голову. Но ноги не слушались. Я стояла, вглядываясь в щель под дверью, за которой была только непроглядная тьма и отголоски чужой, внезапно прерванной паники.

Ночь перестала быть покоем. Она стала ожиданием. Вопросом, застывшим в ледяном воздухе. И этот невидимый, затаившийся где-то в складках старого дома ужас был теперь гораздо страшнее любого ясного, понятного звука. Я не выдержала натиска и громко закричала.

— Анна! — Тишина. — Анна! — прокричала я уже не своим голосом. Не знаю, сколько раз мне пришлось надрывать связки, но её имя я теперь точно надолго запомню. Только после того, как я услышала приближающиеся шаги к двери, смогла наконец замолчать.

Дверь резко открылась, словно её выбили ногой. В коридоре стояла Анна, её грудь тяжело вздымалась, возможно, от быстрой ходьбы. Длинное платье спускалось ниже колен, на голове был тот же пучок, слегка растрёпанный.

— Что происходит? Почему вы кричите среди ночи? — словно робот, проговорила она без всяких эмоций.— Что? — единственное, что я могла произнести. — Вы кричали? Вы не слышали, как кто-то кричал? — Руки сжимали одеяло у груди.

— Что за нелепица. Я ничего не слышала. Вам, возможно, приснился кошмар, такое бывает в подобных местах. Пожалуйста, больше не беспокойте по пустякам. Спите, завтра много работы, — отрезала она и закрыла за собой дверь.

Спать? Спать теперь я точно не смогу.

Глава 2. Элизабет.

Серые глаза опухли от прошлой ночи, теперь они похожи на туман. Откуда-то на коленях появились синяки, и ладони горели огнем. Неужели я лунатила во сне? Или в меня что-то вселилось и управляло мною?

По расписанию, которое скинула мне Анна, у господина Рафаэля было свободное окно во время завтрака. Поэтому, несмотря на свой вид, я решила наконец с ним встретиться. Я расчесала свои длинные каштановые волосы, натянула первый попавшийся лонгслив, оставаясь в шортиках и длинных меховых гетрах. Хоть дом и выглядит устаревшим, внутри всё очень даже хорошо оборудовано под современный лад.

Спустившись по лестнице, я ощутила запах мака, выпечки и кофе. Мой живот тут же подал знак, что готов забрать со стола всё, на что упадёт мой взгляд.

Крошки круассана замерли у губ, когда дверь в солнечную столовую отворилась. Он вошел не как призрак из ночных кошмаров, а как буря в дорогом кашемире. Рафаэль Винкельман. Владелец усадьбы, заказавший свою биографию. И тот самый человек, в чьем доме прошлой ночью раздавались душераздирающие женские вопли. Свитер был натянут на широких плечах, ключицы выпирали у V-образного выреза. Он был выше меня — я с легкостью могла сказать, что в нём почти два метра роста при моих ста семидесяти.

Я привстала, смахнув несуществующую крошку с темных шорт. В ушах до сих пор стоял тот звук — не скрип балок, не вой ветра. Четкий, пронзительный, полный ужаса женский крик. А потом — тишина, гуще и страшнее любого шума.

— Доброе утро, господин Винкельман. Благодарю за гостеприимство.

Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне, будто проверяя на прочность. На лице — ни тени недосыпа или тревоги. Только холодная собранность. Он и был самим холодом. Черные штряны лежали аккуратно на его голове, еле касаясь глаз. Где-то я читала, что ему исполнилось двадцать девять лет, всего на четыре года старше. Но я уже чувствовала огромную возрастную стену между нами.

— Спокойной ночи не было, мисс Бринкманн? — Его голос был низким, бархатным, начисто лишенным той истерической ноты, что резала ночь. Он подошел к буфету, наливая себе черный кофе. — Старые дома любят поскрипывать. Мансарды, флюгера…

— Флюгера редко зовут на помощь, — выпалила я. Сдержаться не получилось. От того крика внутри все еще сводило желудок.

Он замер на секунду, затем медленно повернулся. Ладонь легла на темное дерево стола, пальцы слегка сжались.

— Вам… послышалось.

Это была не констатация. Это был приказ. Тихий, но не допускающий возражений.

— Мое слуховое восприятие в полном порядке, — голос предательски дрогнул, но я не опустила глаз. — Я слышала женщину. Она кричала. Где-то в этом доме. После полуночи.

Тишина в столовой стала плотной, как сливки в кувшине между нами. Рафаэль Винкельман отпил глоток кофе, его глаза, непроницаемые, как озёрный лёд, изучали меня.

— Вы приехали писать о прошлом, мисс Бринкманн. О моем прошлом, настоящем, о моих предках, их женах и об их жертвах. — Он сделал маленькую паузу. — Тени в этом месте долгие. Иногда они находят голос. Особенно женские тени.

От этих слов стало еще холоднее.

— Вы говорите о призраках?

— Я говорю об эхе, — поправил он резко. — Эхе старых трагедий, вмурованных в стены. Ваша работа — с документами. С фактами. А не с… ночными звуками.

Он подошел к столу и сел напротив, развернув свежую газету. Жест был ясен: разговор окончен.

— Завтрак, как видите, отличный. Ваш рабочий день в архиве начнется в десять. Там вы найдете дневники жены моего предка, Марии. Возможно, они дадут вам… необходимый контекст.

Я смотрела на его склоненную голову, на безупречную линию плеч. Он отрицал очевидное. Но в этом отрицании была трещина — упоминание о женских тенях, о дневниках Марии. Он не сказал, что мне померещилось. Он сказал, что это «эхо».

Женский крик. Женские тени. Женские дневники.

Внезапно биография отошла на второй план. Главной загадкой, живой и кричащей, стал сам Рафаэль Винкельман и та тишина, которую он так яростно охранял. И я поняла: чтобы докопаться до правды о прошлом, мне придется разгадать тайну этого дома и его хозяина. Даже если это опасно. Особенно если это опасно.

Мое рабочее место — старый письменный стол у окна, заваленный коробками. Рафаэль предупредил: «Там есть всё. И ничего. Разберитесь». Он платил за то, чтобы я разобралась. Чтобы я пропустила через себя пыль этих архивов и родила на свет ясную, связную историю успеха. От этого дома — к империи.

Я натянула перчатки и вскрыла первую картонную папку. Фотографии. Не гламурные снимки с открытия клиник, а бытовые, потрепанные. Вот он, подростком, угловатый и темноволосый, стоит на фоне этого же крыльца. Глаза, даже на выцветшем снимке, смотрят куда-то поверх фотографа, в свое будущее. Рядом — женщина, должно быть, мать. Улыбка напряженная, в глазах усталость. И ни одного фото, где бы они оба смеялись.

Потом пошли документы. Не завещания или дипломы, а что-то более частное. Старые счета за электричество с пометками красной ручкой. Выписки из медицинских карт — не его, а её. Матери. Диагнозы, которые сейчас звучали бы иначе: «невроз», «астеническое состояние», «вегетососудистая дистония». Рецепты на лёгкие транквилизаторы, выписанные разными врачами из разных поликлиник. Системы не было. Была череда попыток заглушить боль, которая не имела названия.

Я делала пометки в блокноте, но рука двигалась медленно. История успеха начинала трещать по швам, обнажая другой слой. Не «сын преподавателей из интеллигентной семьи», а сын женщины, которая жила в постоянной, недиагностированной тоске, и отца-врача, отстраненного от семьи, интересовавшегося только своей клиникой. Дом не был теплым гнездом. Он был красивой, тихой клеткой, где главным звуком было тиканье напольных часов в гостиной.

В одной из коробок, под стопкой школьных тетрадей с идеальным почерком Рафаэля, я нашла альбом. Не фотоальбом, а альбом для рисования. Его детские рисунки. Не яркие домики и солнышки, а сложные, почти архитектурные схемы. Лабиринты. И человечков в этих лабиринтах. На одной из поздних, уже подростковой рукой, была нарисована комната. В комнате — женщина у окна (окно было заштриховано плотно, крест-накрест). А в углу, маленькой, но четкой фигуркой, — мальчик. Он был нарисован спиной. И смотрел на дверь.

Меня вдруг бросило в жар, несмотря на сырой холод комнаты. Я отложила альбом, встала, подошла к настоящему окну. Дождь стих. Влажный сад был полон теней. Я представила его здесь. Мальчика, который изучал не внешний мир, а внутренний ландшафт своей семьи. Который видел беспомощность, замаскированную под порядок, и тихую панику, прикрытую шторами. Он не хотел разобраться с этим домом. Он хотел сбежать из него. Но сбежал так, что построил целую индустрию, чтобы разбираться с тем, что здесь осталось. Со всеми этими неврозами, астениями, невысказанными страхами. Он создал систему там, где её не было. Навел порядок в хаосе чувств, потому что здесь, в этом порядке из дубовых панелей и выцветших обоев, царил беспорядок души.