Valerie McKean – Осколок души (страница 1)
Valerie McKean
Осколок души
Глава 1. Элизабет
Эта книга - для вас, если вашего героя нельзя спасти, но можно понять. Если вы ищете не легкий побег в любовь, а медленное погружение в общую бездну, из которой иногда - только иногда - можно выбрать вместе.
— Лиз, ты действительно хочешь это сделать? — по ту сторону телефона слышался нервный голос моей подруги. Она явно слишком обо мне беспокоилась.
— Все нормально, Энн. Я всего лишь сделаю свою работу и все, — поерзав на пассажирском сидении, ответила я. — Это и вправду увлекательно: история дома Винкельманов звучит как новая статья…
— Статья, где в готическом доме находят мертвую девушку, — перебила она меня.
— Все, кладу трубку. Буду звонить, если что не так. Пока. — Я не дождалась ответа и тут же нажала на кнопку «сброс».
Такси, резко дернувшись, остановилось у чугунных ворот, будто водитель спешил поскорее убраться отсюда. «Навигатор сдох, сами как-нибудь», — буркнул он, глотая последние слова. Я выгрузила чемодан на колдобистый асфальт. Усадьба Винкельманов, или то, что от нее осталось, выпирала из-за забора бетонным монстром с выбитыми окнами-глазницами.
Мой взгляд направился на лес, стоявший густой стеной позади. Если долго всматриваться, то можно было увидеть движение в глубине деревьев. Мрачность места дополнял высокий чугунный забор, оплетенный мертвым плющом.
А за ним стояла Белая Усадьба Винкельманов. Но «белая» — это лишь дань памяти, призрачное название, выцветшее вместе с краской. Штукатурка, некогда цвета свежего молока, теперь походила на старый пергамент, покрытый пятнами сырости и причудливыми трещинами, сквозь которые проглядывала серая плоть кирпича.
Она была неправильной. Это замечал каждый, кто осмеливался всматриваться. Казалось, ее строили в разные эпохи и по разным чертежам, которые потом забыли согласовать. Одно крыло с узкими стрельчатыми окнами тянулось ввысь, как монастырская башня. Другое — низкое, приземистое, с аркадой — напоминало то ли конюшню, то ли трапезную. А между ними втиснулся портик с колоннами, слишком тяжелыми для этой ажурной меланхолии, будто его перенесли сюда из другого здания, более уверенного в своем существовании.
Окна были главной загадкой. Глухие, слепые. В некоторых вместо стекол была лишь темнота, в других отражалось только низкое, бегущее небо, но никогда — внутренность дома или стоящий перед ним наблюдатель. Лишь в одной круглой мансарде, что притулилась под самой крышей, стекло временами тускло серебрилось, словно изнутри на него падал свет одинокой, забытой свечи.
Главный вход не внушал доверия. Дубовая дверь, черная от времени, была украшена витиеватым кованым молотком в форме змеи, кусающей собственный хвост. Стукнуть им боялась даже рука, привыкшая к грубым деревенским дверям. Казалось, звук удара не откроет дом, а разбудит в нем что-то давно уснувшее.
Тишина вокруг Усадьбы была особой — густой, вязкой, как сироп. Она не поглощала звуки, а искажала их. Шорох листвы превращался в шепот, далекий крик птицы — в стон. И всегда, в любое время дня, от дома тянулись длинные, не по сезону острые тени, будто он был повернут к солнцу не той стороной, какой следовало бы.
Местные обходили это место стороной, и не из-за страшных легенд. Просто сама плоть дома, его геометрия, его слепые окна вызывали тихий, почти физический ужас. Это был не дом с привидениями. Это было место, которое само являлось привидением — призраком замысла, заблудившимся в мире плотных материалов и ясных линий. Оно стояло не на земле, а на грани воспоминания, и ждало, чтобы кто-нибудь ошибся и принял его за реальное.
У самой возвышенности высокого окна за стеклом показалось легкое движение. Мурашки ударили по телу неприятной пощечиной. Может, нужно было все-таки послушать Энн и не приезжать в этот дом? Но я не трусиха и готова узнать историю этого места и людей, которые жили в нем раньше. Эта поездка затянется максимум на неделю. Со своим опытом я точно справлюсь и смогу снова гулять по столице любимого города, попивая вкусный кофе у дома за углом.
Дождь, начавшийся еще в городе, теперь моросил с удвоенным усердием. Вздохнув, я натянула капюшон и потащила чемодан по скользкой плитке к тяжелой дубовой двери. Ни звонка, ни домофона. Только камера под козырьком, красный огонек которой зажегся, едва я приблизилась.
Рука полезла в карман за телефоном, чтобы позвонить агентству, когда раздался щелчок — громкий, металлический. Дверь отъехала внутрь сама, на автоматическом приводе, с тихим шипением.
В проеме стояла женщина. Лет пятидесяти, в идеально отглаженных брюках и водолазке, пепельные волосы собраны в тугой пучок. Лицо — маска вежливого, непробиваемого спокойствия. В руках — планшет, экран которого слабо подсвечивал ее снизу вверх.
— Элизабет Бринкманн? — Голос был ровным, диктофонным. — Вас ждут. Проходите.
Не улыбнувшись и не представившись, она развернулась и пошла вглубь холла. Я заколебалась на секунду, глядя на свой чемодан.
— Его можно тут оставить, — бросила женщина через плечо, не оборачиваясь. — Погода.
Шагнув внутрь, я почувствовала, как воздух ударил в лицо — неожиданно теплый, сухой, с примесью запаха старой мебели, воска для паркета и чего-то химически-чистого, как в больнице. За моей спиной дверь с тем же механическим шипением закрылась, отсекая шум дождя и превращая его в далекое бормотание.
Гостиная — музей нерешительности. Диван, затянутый потрескавшейся с годами кожей, соседствовал с ящиками с книгами, которые десять лет собирались переставить наверх. На каминной полке — будильник с пластиковым циферблатом 90-х, остановившийся. Время здесь не линейно, оно спрессовано в хаотичные, не связанные друг с другом слои. Хотя дом и был старый, но на кухне, в бывшей буфетной, сверкала новая сантехника и белый кафель «под кирпич». Холодильник был обычный, негромкий, но его гул, отражаясь в пустом пространстве столовой, приобретал странное эхо. По углам были расположены двери, возможно, это была та самая библиотека таинств семейных тайн семьи Винкельманов.
Женщина остановилась у лестницы.
— Я — Анна. Можно просто Анна, экономка. Хозяин на совещании в городе. Он присоединится позже. Ваша комната на втором этаже. Вам показать? — Она произнесла это как отрывок из инструкции, глядя на планшет. Ее взгляд скользнул по мне, оценивая, но не интересуясь.
Я кивнула, чувствуя, как капли дождя с моего плаща падают на паркет. Дом поглотил меня. Не гостеприимно, а как система, принявшая новый, временный объект на обработку. Анна уже поднималась по лестнице, ее шаги беззвучно гасил толстый ковер. Оставалось только следовать за ней, в эту странную и зловещую тишину.
Подъем по лестнице — ритуал. Каждая ступень издает свой звук: одна — скрип, другая — стон, третья — глухой удар. Ты идешь не просто на второй этаж, ты проходишь через звуковую проверку, становишься частью симфонии упадка.
А вот здесь, наверху, еще держится островок обитаемости. Длинный узкий коридор, ведущий в разные спальни.
— Вам сюда, — показывая пальцем на дверь, прервала тишину Анна. — Я отправлю расписание господина и правила дома на вашу почту. Чувствуйте себя как дома, — нехотя произнесла она последние слова проговорила она в конце, и в ее голосе не было ни капли искренности.
Я уже хотела укрыться в комнате, спрятаться где-нибудь, чтобы перестать чувствовать это внутреннее давление, как вдруг Анна остановила меня.
— И самое главное правило, которое вы должны знать как молитву. Никогда. Не заходите. В западное крыло. — Слова четко ударили в мою голову. Я качнула головой и резким движением влетела в комнату. Шаги Анны постепенно становились тише, и я наконец смогла выдохнуть с облегчением.
— Хоть комната приятная, — пробормотала я.
Спальня была минималистична: деревянная кровать по центру, обитая бархатом у изголовья, серый шкаф и столик такого же цвета с круглым зеркалом на стене. Больше мне ничего и не нужно было. Окна выходили прямо на «мертвый» вечерний сад — в это время года листья уже опали, и теперь маленькие вишни доживали свое последнее.
***
Тишина была густой и тяжёлой, как тёплое одеяло. Мое тело утонуло в ней, в этом странном, пьянящем сне, который накрывает в незнакомых местах — глубоком, но чутком. Тело помнило, что оно не в своей кровати, что вокруг не родные стены, а старые обои, которые днём казались просто милой стариной.
И вот эта тишина треснула.
Не снаружи сначала, а внутри сна. Будто лёд на глубоком озере — длинный, сухой, неумолимый звук, рассекающий всё. И он выдернул меня на поверхность сознания, резко и безжалостно.
Я открыла глаза. Не сразу поняла где. Потолок с лепниной, тёмный прямоугольник окна. Да. Усадьба Винкельманов. Глушь.
Сердце забилось где-то в горле, тяжёлыми, глухими ударами. Я замерла, вцепившись пальцами в края одеяла. Уши напряглись до боли, вылавливая из мрака каждый шорох. Скрипнула где-то балка, вздохнул старый дом, привычно усаживаясь на фундамент.
— Показалось, — подумала я, уже почти убедив себя. — Переутомилась, новые места…