Валериан Баталов – Шатун (страница 24)
На стене на деревянном колышке длинное полотенце с петухами на концах, знакомое с детства. Это тоже покойной матери работа. Все, как и было, ничего не изменилось, всюду следы трудолюбивых материнских рук, только самой матери, беспокойной, заботливой, ласковой и работящей, нет в избе. Не шаркают ее босые ноги по чистому полу...
Акулина молчала, притаившись за печкой. С ней Тимоха и не поздоровался. Он поставил ружье у порога, перекрестился на иконы, поклонился. Снял с плеч мешок, небрежно бросил на пол.
Максимка снял пониток, повесил его на полати.
В избе стояло тяжелое, напряженное молчание. Первым никто не решался сказать слово, и выходило так, будто не о чем и говорить этим трем мужикам после долгой разлуки.
Тут из-за печи раздался несмелый голос Акулины:
— На стол, поди, накрыть, поесть принести? Мужики-то с дороги проголодались. Не близко, чай?
Федот не ответил. Приняв его молчание за разрешение, Акулина вынесла полкаравая ржаного хлеба, прислонив к животу, разрезала и положила куски на углы стола. Погремев заслонкой у печки, в большой деревянной чашке принесла горячей похлебки. Максимка, не дожидаясь приглашения, сел за стол, откусил кусок свежего пахучего хлеба и с куском во рту сказал невнятно:
— Ты двигайся, Тим. Чего ждешь? А то простынет...
Тимоха устало опустился на лавку, исподлобья глянул на Акулину. Такая, как и была: сухопарая, неторопливая, чуть рябоватая. А хлеб хороший напекла — душистый и вкусный. И похлебка горячая да жирная.
Федот к столу не подвинулся. Пока сыновья хлебали, он сидел на западне, задумчиво облокотившись на колени, и думал, как поступить с сыном.
«Прогнать откуда пришел? Соседи осудят. Да, может, и сам уйдет. Без Фиски пришел-то. Значит, жить дома не станет. И пусть идет. Держать не стану».
Тимоха тоже думал про отца: «Постарел тятя. Волосы-то совсем белые. И борода побелела. Сгорбился малость. Обо мне небось думает. Все злится. А высказать, как бывало, духу не хватает. Терпит».
Максимка косил глаза то на отца, то на брата, не зная, как разбить это начавшее уже тяготить молчание.
— Пестерин, тять, еще не приезжал? — спросил он наконец.
— Не был еще, не был,— за Федота ответила Акулина.— Ждут мужики-то. Сказывают, скоро должен быть.
Максимка понял, что отцу не до разговоров, и не стал больше ни о чем спрашивать. Зато нарушил молчание Тимоха.
— Маму где схоронили? — спросил он у брата.
— Рядом с дедом Ипатом,— сказал Максимка.
— Сходим?
— Пошто нет-то? — согласился Максимка.— Сходим.
Тимоха встал из-за стола, помолился на иконы.
— Пойдем, Максимка...
Налимашорское кладбище было на самом высоком месте, на середине взгорка. Тимоха с Максимкой от дома, прямо, без дороги, поднялись по склону, зашли в небольшой лесок. Здесь в беспорядке торчали почерневшие деревянные кресты над низкими, заросшими травой могилками.
— Вот тут.— Максимка указал рукой на свежую еще могилку, уютно разместившуюся между двумя елочками.
Тимоха медленно подошел к кресту, сбитому из толстых, топором обтесанных плах. Снял шапку. С задумчивым, печальным лицом опустился у края могилки, перекрестился, закрыл глаза, прошептал:
— Прости меня, мама, прости... за все ..
И опять ему вспомнилась мать, безответная, добрая, работящая, поровну ласковая и к отцу и к сыновьям. Вспомнилось, как провожала его в тот далекий уже день: «Чует мое сердце недоброе, Тимоша...»
— Две недели с постели не вставала,— грустно поведал Максимка.— Всякий день о тебе вспоминала. В последний-то день пить попросила. Подал я ей квасу, она отпила маленько и говорит: «Не увижу, знать, больше Тимошу...»
Тимоха, низко опустив голову, долго стоял на коленях прямо на снегу. Над могилами, в верхушках елей, шумел холодный, порывистый ветер.
Наконец Тимоха встал, шапкой провел по глазам, всхлипнул, как ребенок, и, обернувшись к брату, сказал негромко:
— Ну пойдем, что ли?
— Пойдем, Тим,— отозвался тот.
Вернувшись с кладбища, братья застали в избе старшего — Матвея. Матвей пришел с женой. Тимоха протянул руку брату. Матвей поздоровался просто, будто день назад расстался с братом, осмотрел его с головы до ног, спросил спокойно:
— Совсем?
— Не знаю,— ответил Тимоха,— погляжу, как принимать станете.
— Все время так в лесу и прятался?
Тимоха промолчал.
— В деревне в какой небось батрачил, как наш Кузьма Ермашев,— вмешалась в разговор жена Матвея, Евфросинья.— Одному в лесу разве выдержать столько? Кто тебе там хлеба-то припасет?
— Погоди, Фрося,— мягко перебил жену Матвей и все так же спокойно спросил: — Фиску ты увел?
— Я,— не глядя на брата, продолжая раздеваться, ответил Тимоха.— А ты что, как на суде допрашиваешь? Ты теперь, говорят, десятским тут. Так, может, выдать хочешь?
В избе снова наступило тягостное молчание. Слышно было только, как у печки Акулина из корчаги наливает в кружку брагу.
Она нерешительно показалась из-за печи, подошла к Федоту, спросила чуть слышно:
— Пить-то станешь, Федот?
Федот медленно поднял голову, выпил брагу и медленно, с трудом выпрямился, будто на плечах у него лежал трехпудовый мешок.
Акулина вновь наполнила кружку и на этот раз подала Тимохе. Тот хотел было отказаться, но ему давно хотелось пить, и он, чуть отвернувшись от Акулины, принял кружку. Матвей дождался своей очереди, выпил и, уже собираясь уходить, спросил дружелюбно:
— Жить-то долго тут будешь или обратно подашься?
— Приказчика дождусь,— неохотно ответил Тимоха и мотнул головой в сторону своего мешка.— Пушнинки вот привез малость. Продам, а там видно будет. Вот так,
— Коли ждать станешь, заходи. Рады будем,— совсем уже дружелюбно пригласил Матвей.— Серчать мне на тебя не за что. Худого ты мне не сделал, и я тебе не сделаю.
Тимоха и тут смолчал, а про себя пожалел, что круто говорил с братом.
— И вы, тятя, заглядывайте, и ты, Максимка,— уже выходя за дверь, поддержала Фрося.— Брагу я наварила, приходите пробовать.
«Тихий у меня брат. В маму, знать, пошел. Этот худого не сделает. Не то что Кондрат...» — подумал Тимоха.
Глава девятая
НА МИРУ И СМЕРТЬ КРАСНА
Тимоха проснулся рано. Он спал на лавке, одетым. Под головой вместо подушки лежало какое-то тряпье.
Тимоха открыл глаза. В избе было темно, только чуть виднелись полати и печь. На западне громко храпел Федот. Акулина тонко попискивала носом на печи.
Тимоха осторожно, чтобы не разбудить никого, свесил ноги с лавки, встал и на цыпочках пошел за печку. В темноте нащупал кружку, черпнул квасу из корчаги, жадно выпил. Потом так же тихо вернулся на лавку, подложил руки под голову и стал вспоминать вчерашний день.
Сперва вспомнился ему Пестерин. Приказчик со своим обозом остановился в этот раз у Еремея. Утром Тимоха с Максимкой понесли туда пушнину. Принесли больше всех: столько, сколько они, никто в этот год не набил.
Пестерин радовался, но виду не показывал. Он долго и придирчиво, каждую по отдельности, разглядывал шкурки; трижды пересчитал их, потом куньи сложил в одну кучку, беличьи — в другую, а две блестящие, коричневые снова взял в руки, словно боясь, что Тимоха заберет их обратно.
— Даже соболишка раздобыл,— сказал он наконец.— Редко теперь соболишка-то попадается. Соседи ваши жалуются, будто зверя в округе не стало. Врут, шалопаи! Лень по лесу побродить как надо, вот и не могут добыть. А ты где соболишек-то взял?
— В лесу,— сухо ответил Тимоха.
— Верно, — согласился Пестерин. — Тайга-матушка широка, есть где разгуляться и зверю и охотнику!
Он положил соболей на кучу беличьих шкурок и с деланным сожалением сказал:
— А ведь пушнинка-то у тебя худовата. Печенки есть. Рано добывал...
Тимоха посмотрел суровым взглядом на приказчика и твердо сказал:
— Побойся бога, что зря-то говорить? А то я не знаю, что принес? Сам добывал, сам обдирал. Видел, чай, что несу.
— Ишь ты, взъерошился! Уж и слова сказать нельзя,— переводя все в шутку, сказал Пестерин.— Грамотешки, видно, малость нахватался... Уступить не хочешь?