Валериан Баталов – Шатун (страница 25)
Авдотья, стоявшая рядом с Пестериным, рвалась и свое слово вставить в беседу, но сдерживалась, побаиваясь Тимоху.
— Тут грамота нехитрая,— не сдался Тимоха.— Вот они, шкурки-то, на глазах. Все тебе принес. Всякий скажет, что добрая пушнина, а тебе бы все мужика обмануть...
— Ну ладно, не кипятись,— успокоил его Пестерин,— не обижу, сполна рассчитаю. У меня, знаешь, закон — тайга, черпак — мера...
— Да нешто Силантий Никифорович обманет кого? — не выдержала Авдотья.— Он человек добрый, таких поискать нужно. Ты-то вот больно прыткий. Свое возьмешь и чужого не упустишь...
Тимоха взглянул на Авдотью, и она, круто повернувшись, тут же торопливо вышла за дверь, будто вспомнила о каком-то неотложном деле.
— Твоя пушнина, мой товар.— Пестерин хлопнул нагайкой по голенищу.— Пойдем, выбирай, чего душа пожелает! Не обижу небось.
Они вышли в сени, где лежал товар. Пестерин слегка хлестнул нагайкой по кулю муки. Белым облачком поднялась над мешком мучная пыль.
— Мука что надо,— расхваливал товар Пестерин,— высшего сорта мука. Сам бы ел, да деньги нужны... Золотишко нужно, как покойный Кондрат говорил. Он, говорят, за золотишко и душу богу отдал. Только у него-то дрянное золотишко оказалось. Купец мой не взял. «Верни, говорит, обратно эти железки своему Кондрату». А хозяин мой знает, что к чему. От пушнины не откажется. Выходит, пушнина-то тоже золотишко...
Тимоха не сразу понял, о каком золотишке идет речь, но вспомнил, что рассказывали о Кондрате и о его кладе, перекрестился и сказал негромко:
— Бог с ним, царство ему небесное...
— Ситчика, может, или платочек женушке своей возлюбленной выберешь? — предлагал приказчик.— Бери, не скупись, у тебя и на это хватит.
— Ситчика непременно на кофточку Фиске своей дорогой,— вмешалась снова появившаяся Авдотья.— Ждет не дождется, чай, Фиска дружка-то своего, скучает...
Тимоха опять строго глянул на Авдотью, и она, прикусив язык, плавной походкой пошла в избу.
Потом Тимоха с Максимкой на себе перетащили к отцу два куля муки, два пуда соли, порох, дробь. Для Фисы Тимоха выбрал цветастого ситца и платок. Потом он принес от Пестерина две четвертные бутыли с вином, одну спрятал, другую поставил на стол и сказал брату:
— Поди-ка по деревне, Максимка, да пригласи мужиков. Выпьем с ними, чтобы обиду запить. Вот так...
К полудню пестеринский обоз ушел из Налимашора, а тут вскоре собрались в доме у Федота все налимашорские мужики. Тимоха налил вина в маленькую глиняную кружку и подал отцу. Но Федот пить не стал. Он молча отвел от себя кружку, посмотрел на Тимоху недобрыми глазами и сказал:
— Всю родню опозорил, шатун. Зла на тебя не хватает.
— Прости меня, тятя,— смиренно сказал Тимоха и сам выпил вино из кружки.
— Бог простит,— сердито буркнул Федот и сел в сторонке.
Потом чарка пошла вкруговую. Тимоха наливал и всем по очереди подносил вино. Никто не отказывался. Не отказался и Захар. Он последним пришел в Федотову избу, неторопливо подошел к Тимохе и как ни в чем не бывало ему первому подал руку. Потом уж с Федотом поздоровался и с остальными мужиками. Тимоха подозвал Максимку и тихо сказал ему:
— Налей Захару и тяте тоже поднеси.
На этот раз Федот не отказался, выпил. А хмель уже сделал свое дело: мужики повеселели, громче пошли разговоры. Из-за печи выглянула Акулина, тихо спросила:
— Может, на стол чего принести, Федот?— И, не дождавшись ответа, принялась накрывать на стол.
Максим пригласил мужиков садиться, подал каждому еще по полкружке вина. Кому не хватило места, пили стоя, подходили к столу, брали руками по кусочку вяленой лосятины и закусывали, продолжая разговоры. Голоса стали еще громче, улыбки еще шире. Вдруг на середину избы, шаркая лаптями, выскочил рослый белокурый парень с длинными лохматыми волосами и, крикнув: «Эх, каналья!» — громко затопал ногами, так, что половицы ходуном заходили со скрипом, и заплясал под свою же песню:
Тимоха впервые видел этого парня. Мотнув головой в его сторону, он спросил у Максимки:
— Это кто такой?
— Кузьма Ермашев,— ответил Максимка.— Прошлой осенью из зырянской деревни пришел. Родных, сказывают, нет у него никого. С голоду померли. И дома своего нет. Вот и ходит по белу свету, батрачит. Прозвище у него «Каналья».
— Живет-то он у кого?
— У кого ночь застанет, у того и спит. Кому чего надо помогает делать. За то и кормят его и одевают.
— Одевают его небогато,— сказал Тимоха.
И верно, на Кузьме были грязные, латаные штаны из холста, серые портянки до колен, старый, поношенный пониток.
— Так он другого и не просит. Безобидный он и работящий. Что дадут, тем и рад.
Пока шел этот разговор, Тихон и Матвей стали меряться силой. Они сели друг против друга, поставили локти на лавку, ухватились ладонь в ладонь и стали заваливать руки друг другу. Ни тот, ни другой не мог пересилить.
Вокруг собрались мужики, подбадривая и того и другого. Но поединок никому не принес победы. Матвей встал. На его место сел Захар. Ухватившись за руку Тихона, он покраснел, закашлялся, и Тихон легко прижал его руку к лавке.
— Кишка, Захар, тонка у тебя,— улыбаясь, сказал Кузьма и сел на место Захара.— А ну со мной померяемся!
Теперь Тихону пришлось краснеть и напрягаться, но как он ни старался, Кузьма без особых усилий приложил его руку.
— Силенка есть у тебя,— сказал Тихон, уступая место следующему охотнику, но охотников не находилось больше.
— А ну, Тимоха, покажи свою силу медвежью! — предложил Тихон.— Пусть Каналья знает, что и покрепче его есть мужики в Налимашоре.
Тимоха отказался было, но мужики зашумели, подзадоривая его и уговаривая показать свою богатырскую силу.
Наконец он сел на лавку. Кузьма, улыбнувшись, взялся за его ладонь, сказал со смешком:
— У этого-то лапа побольше.
Он медленно, с напряжением стал давить на руку Тимохи, но рука не поддавалась.
— Жми!.. Нажимай!.. Держись, Тимоха! — кричали мужики, окружившие лавку.
Федот со своего места смотрел, как дрожали руки борцов. Но вот они медленно стали клониться влево от Тимохи. И Федот вспомнил, как перед уходом из дому Тимоха один поставил столбы для ворот.
— Жми, Тимоха! Еще малость...— шумели мужики.
И Тимоха нажал еще малость. Рука Кузьмы коснулась лавки. Тот встал и сказал беззлобно:
— Силен, каналья!
— И у тебя против Тимохи кишка тонка,— сказал Захар.— У нас тут никому против него не выстоять.
Тимоха вернулся на свое место, а сам подумал про Захара: «То ли он боится меня, то ли подластиться хочет, чтобы потом укусить... Хитрит, может?»
Тут Тихон подошел к Тимохе, хлопнул его по плечу.
— А мы ведь, Тимоха, тебя и в живых не считали...— Он не успел договорить, разговор перехватил Кузьма:
— Ты как же, Тимоха, столько в лесу-то прожил один? Тоже и силы и терпенья нужно. Зимой-то стужа да голод...
— Все было,— согласился Тимоха.— И стужа, и голод, да вот выжил.
— А теперь как? — спросил Матвей.
— А теперь? — Тимоха помолчал недолго.— Да как? Опять пойду в лес. Жить там стану. Вот так.
— Опять туда? — допытывался Матвей.
— А что же,— уверенно ответил Тимоха,— жить-то и там можно, не хуже, чем здесь. Рыбы в Горластой сколько хочешь, лови да ешь. Белка, куница рядом. Соли не покупать. Чего не жить-то?
— Зверя там всякого хоть отбавляй,— поддакнул Максимка.— Мы с Тимохой по три куницы в день добывали. А раз четыре взяли, да пятая ушла... Правда, Тим? Дичи всякой — сколько хочешь.
— И соболь есть? — спросил Тихон.
— Есть и соболь,— ответил Максимка, видя, что Тимоха сам, ничего не скрывая, рассказывает мужикам о своих местах.