Валериан Баталов – Шатун (страница 26)
— А земля? — перебил Кузьма.
— А что земля? — не понял Тимоха.
— Земля, говорю, жирная?
— Земля черная, жирная. Не то что здешние пески.
— Ты хлеб-то сеешь там? Огород есть? — расспрашивал Кузьма.
— А как же... Рожь нынче хорошо уродилась, и овес тоже.
Еремей, который слышал этот разговор, обернулся к Федоту и сказал с сожалением:
— Да, Федот Игнатьевич, когда-то и у нас — помнишь?— и зверя было и рыбы... А дичи сколько! А теперь дело табак... Да вот и земли-то доброй нет у нас. Отцы-то наши, видно, не землю искали, а речку... А нам с тобой, Федот Игнатьевич, теперь уже доброго места не искать. Стариками стали. На покой собираться время...
— Так оно... Да что же делать, Еремей Гаврилович...— покуривая трубку, согласился Федот.
— Вот, каналья, куда надо жить-то! — вдруг громко выпалил Кузьма.— Возьми меня с собой. Жить у тебя стану, работать. А там, может, и себе избу сколочу, если силенок хватит. Плакать да тужить по мне все равно некому.
Тимоха глянул в улыбающееся, скуластое лицо Кузьмы, словно хотел убедиться, не шутит ли тот.
— Возьми, каналья! Не подведу. Работать стану,— настаивал Кузьма.— Я в работе, знаешь...
— И меня, Тим, возьми,— перебил Максимка.— Место у тебя хорошее.
Захар отошел в сторону от мужиков, сгреб подбородок в кулак, задумался.
«И я бы пошел... Да меня-то не возьмет... из-за Фиски. И проситься не стану».
Он мотнул головой и опять подошел к мужикам.
«Чего я расхвастался,— пожалел Тимоха,— теперь все туда станут проситься...»
— Возьми! — не унимался Кузьма.
— Ладно,— сказал Тимоха,— завтра об этом. Подумать нужно. А жить там, на Горластой, вот так можно! — Он провел рукой пониже подбородка.— Всё там есть: и зверь, и рыба, и хлеб будет...
— Так вот и я про то... Возьми, каналья!
— Подумать, говорю, нужно,— повторил Тимоха и обратился к отцу: — Ты мне, тятя, Рыжуху бы отдал.
— Рыжуху? — удивился Федот.— Да на что она тебе?
— С собой поведу,— спокойно сказал Тимоха.— Вот так. Меринка себе оставишь...
— Жеребая она, Рыжуха-то,— возразил Федот,— да и старая уже.
— Знаю. Потому и прошу. Не скупись, тятя. Жеребенок вырастет, работать будет там. А я тебе зато всю муку оставлю и всю соль. А когда и помогу в чем. Не на край света ухожу. Я теперь бывать тут стану... И зло свое, тятя, выкинь из сердца. Теперь дело прошлое. А я по-другому не мог. Вот так.
— И то, Федот Игнатыч,— неожиданно поддержал Тимоху Еремей.— Тебе одного мерина хватит. Молодой он у тебя, ходкий. А там мужику без лошади, как без рук...
Через маленькие окна в избу лениво вкрадывался рассвет. Федот, не переставая, громко храпел на западне. Акулина проснулась, тихо, будто украдкой, спустилась с печи. Тимохе не хотелось вставать. Он все еще лежал на лавке и в темноте, уставившись глазами в темные полатины, думал: «Пора уходить. Фиса там ждет... Одна осталась... Трудно ей одной-то... А чего это я вчера мужикам свои места нахваливал? Теперь будут проситься: возьми да возьми... Вроде и мне-то с народом лучше. Сюда нам теперь нельзя пока. Да и что хорошего тут-то? Вон как живут: ни муки, ни мяса... Тяте-то я оставил. Ему до осени хватит. А нам с Фисой и своего хватит хлеба. Кузьма первый напросился...— Тимоха усмехнулся: — Каналья... Кто он такой? Кто ж его знает. Но так вроде и ничего человек. Веселый, не тужит. Может, с ним и нам веселее станет. Ну, Максимка свой, брат родной. Если тятя пустит, пускай идет. А там, глядишь, и другие запросятся... Ну и пусть идут. Леса всем хватит. Землю, кто сумеет, поднимут. А нам с народом веселее. На миру, говорят, и смерть красна, а жизнь того краше... Ну, все. Сегодня и пойду. Нечего больше мне здесь делать».
Глава десятая
НЕ ЛЫКОМ ШИТЫЙ
В сенях послышались шаги. Кто-то громко постучал ногами о порог — видно, стряхивал снег. Потом открылась дверь, и в избу вошел Кузьма.
— Ну и погодка сегодня, как назло,— вместо приветствия сказал он.— Добрый хозяин собаку не выгонит...
Тимоха глянул в окошко. За речкой не было видно даже опушки леса. Шел снег. Бушевала метель. В щелях стен жалобно посвистывал ветер.
«Ну выдалась погода...— подумал Тимоха.— Да все равно идти нужно».
— Так я готов,— сказал Кузьма и, подойдя к Тимохе, вытянулся по-солдатски.— Как скажешь, так и пойдем. Я зря не скажу. Сказано — сделано.
В одной руке у Кузьмы был топор, в другой — поперечная пила. За спиной висела пустая грязная котомка, сшитая из белого холста.
— Имущество здесь оставляешь? — спросил Тимоха.
— Все при мне. Топор да пила — вот и все мое наследство. Да и то без отца, без матери нажил.
Тимоха глянул на него. Ну что за человек — вот так, с пустыми руками уходит в лес... Но вспомнил, как сам уходил. Один уходил. А этот с людьми да к людям...
Услышав голоса, проснулся Максимка. Он ловко спустился с полатей.
— Не передумал? — спросил он.— Пойдешь с нами?
— А чего мне думать-то?— улыбаясь, ответил Кузьма.— Пойду добрую жизнь искать. У меня что впереди, что позади — все чисто.— Он поставил пилу и топор в уголок.
— А меня, Тим, возьмешь? — спросил Максимка.
— С тятей иди говори. Отпустит — возьму.
— Не насовсем я, тятя. Полесую малость да Тиму вот помогу. Строиться ему надо. А весной по насту вернусь. Не заплутаю, не бойся...
Не хотелось Федоту отпускать последнего сына. «Как-никак работник, по хозяйству помогает... Да ведь как удержишь-то? Большой стал. Да и Тимоха обидится. Пусть уж идет, пусть поможет...» — подумал Федот, но смолчал, не сказал ничего.
— Давай, давай, Максимка! Вместе-то веселее будет,— подбодрил Кузьма.
Максимка глянул на брата, на отца и без слов понял, что отец согласен. Максимка будто просветлел и стал собираться.
В это время под окном промелькнула тень, потом скрипнула дверь, и в избу вошел Еремей. Рано сегодня проснулся старик. Муторно было у него на душе, и поспешил он к Федоту не затем, чтобы проводить Тимоху, а затем, что, может, поднесет Тимоха на прощание чарочку. Знал, что вино осталось вчера...
Не поднимая головы, он перекрестился у порога и прошептал в бороденку:
— С миром, люди добрые, с богом...
Потом сел на лавку рядом с Федотом и неторопливо повел разговор:
— Уходить мужики-то собрались. И Максимка, видно, с ними?
— Дак пусть идет,— неласково откликнулся Федот,— неволить не стану. Сколько ума нажили, пусть с тем умом и живут.
— Да ведь как знать, Федот Игнатыч, может, там и правда лучше, чем у нас. У нас тут дело табак. Год от года хуже да хуже... И доброго ждать неоткуда.
Вслед за Еремеем пришел его сын Тихон. Поздоровался со всеми за руку. Увидел в углу топор и пилу, глянул на Кузьму, вспомнил вчерашний разговор и сказал с сочувствием:
— Дело-то заманчивое... Осенью с Максимкой приду к вам лесовать. Погляжу твою Горластую, Тимоха, а коли приглянется, да не откажешь, и сам останусь. Семью потом перетащу, обживусь сперва.
— Какой отказ? Приходи, обживайся,— сказал Тимоха, вытащил из-под лавки бутыль с казенным вином и позвал Максимку: — Подай мужикам по чарке. Остальное с собой возьмем.
Как и вчера, последним пришел в избу Захар и последним неловко принял от Максимки кружку с вином.
У Акулины поспели хлебы. Она во всю лавку выложила душистые, пышущие жаром караваи. Тимоха и Максимка положили в котомки по три каравая. Федот велел Акулине дать и Кузьме столько же.
Мужики завязали котомки, попрощались, перекрестились на иконы и вышли на крыльцо.
В то утро очень хотелось Авдотье с утра пойти в дом к Федоту, да одной среди мужиков неприлично вроде. А дома сидеть скучно. Не утерпела, вышла посудачить к соседке, Кондратовой вдове Домне. Они вместе сели у окна, чтобы ничего не пропустить, а пока что вполголоса обменивались мнениями.
— Опять небось мужиков вином потчует,— догадалась Домна.— Вот долго и не выходят. Не жалеет Тимоха вина, боится, чтобы не донесли уряднику.
— Его как раз испугаешь,— возразила Авдотья.— Он сам кого хочешь испугает. Мужики-то его и так боятся. А кому он худое сделал?
Домна поглядела в окно и не нашла что возразить. Она погладила фартук, подала Авдотье кружку с бражкой.
— На-ка вот, попей,— сказала она наконец.— А Захар мой вчера говорил, что мужики с Тимохой собираются. Нашел будто место Тимоха хорошее в тайге.
— Слыхала и я, Ермолаевна. Еремей говорил.