Валериан Баталов – Шатун (страница 28)

— В нашем полку прибыло,— говорил он, встречая новоселов. И чувствовалась в этих словах и доброта, и уверенность в том, что чем дальше, тем лучше будет жизнь на Горластой.

От Рыжухи достался Тимохе жеребец. Прозвали его Бойким. Вороной, белоногий, с белой звездочкой на лбу. Хороший получился конь — послушный, резвый и сильный. А Тюхи не стало. Ушел как-то в лес и не вернулся. Неделя прошла — нет лося, вторая... Так и не пришел. Ходили по лесу, искали, звали, да так и не нашли. Говорят, что лоси подыхать уходят от стаи, так, может, и Тюха так-то? Для него ведь Тимохино семейство вроде родной стаи было.

Не стало и Серка. Однажды залаял пес не своим голосом под утро. Тимоха выбежал с ружьем, а на полянке волки дерут собаку. Тимоха выстрелил. Свалил одного волка. Остальные разбежались. Собака осталась на снегу посредине поляны, искусанная, изодранная в кровь. Тимоха взял ее на руки, принес в избу. Неделю лежал Серко под лавкой, не пил, не ел, только скулил иногда. Думали, отлежится, но не вышло так — не выжил Серко.

Тимоха чуть не плакал тогда. Еще бы! И другом, и помощником был Серко. Сколько раз выручал хозяина... А Фомка плакал навзрыд. Для него Серко был игрушкой, и нянькой, и защитником. По снегу Серко возил в санках маленького Фомку. Летом они вместе ходили в лес по грибы да по ягоды. Играли вместе — других-то ребят на Горластой в ту пору не было. А раз и от смерти спас Серко Фомку. Лето как-то выпало дождливое. Разлились повсюду озерки, болото взбухло. С гор бежали ручейки. Вода в Горластой поднялась, как в половодье, старицы затопило.

Фомка впервые видел Горластую такой сердитой и вольной, и захотелось ему поплавать на лодке по быстрой воде.

Серко, как всегда, первый прыгнул в лодку. Фомка с силой оттолкнул ее от берега, вскочил следом за собакой. Лодку подхватило течением, закрутило как щепку, быстро понесло вниз.

Фомке в ту пору только семь лет исполнилось. Он как ни старался, не мог справиться с течением. Лодку вынесло на середину реки, тут она натолкнулась на плывущую корягу, Фомка не удержался, потерял равновесие и оказался в воде. Серко тут же поплыл к берегу. Поплыл и Фомка — плавал он хорошо и Горластую переплывал без труда. Но тут так крутило течение, что сколько ни старался Фомка, чувствовал, что сил не хватит. Он греб изо всех сил, а берег не приближался.

А Серко выплыл. Он взад-вперед носился по берегу и лаял призывно, точно приглашал Фомку скорее выбираться из воды.

Поняв, что одному не спастись, Фомка крикнул:

«Серко, ко мне!»

Собака бросилась в воду, поплыла к мальчишке. Фомка ухватился за хвост Серка, но и тот стал быстро терять силы. Поняв это, Фомка зубами уцепился за хвост собаки и из последних сил стал подгребать руками. Кое-как добрались они до берега. Серко отряхнулся, с шумом сбрасывая воду с шерсти, лизнул Фомку в лицо и сел рядом, ожидая, пока мальчик придет в себя...

Давно это было. Теперь Фомке восемнадцатый год. Рослым стал, сильным, плечистым. Тоже в отца пошел. И лицом на Тимоху похож — скуластый, широколицый. И характером как отец — молчаливый, строгий. Лишнего слова зря не скажет. Ходит вразвалку, не торопясь, а если делает что по дому — ловок. И в лес один ходит, не хуже бывалого охотника понимает таежную грамоту, все повадки зверя и птицы знает, стреляет метко. Вырос парень, одним словом.

Вот так и жили на Горластой. Все бы хорошо, да одна беда: зверя в лесу много и добывали неплохо, а сдавать добычу стало некуда. Прежде в Налимашор ходили, а теперь и там не сдашь. Пестерин перестал туда наезжать. В последний раз как был, посмотрел: живут бедно, пушнины мало. Уезжая, сказал:

— Не ждите меня больше, мужики. Не приеду. Нечего мне товар туда-сюда задаром возить. А платить вам нечем. У меня, сами знаете: закон — тайга, черпак — мера...

Да так и не приехал больше.

— А коли так,— сказал как-то Тимоха,— самим надо дорогу к купцам пробивать. Нас искать никто не станет, а и стали бы, так не найдут. Мы-то сами ушли от людей, в тайге запрятались. А добро парить зря тоже не дело. Пробиваться нужно.

В это лето Тимоха с Максимкой больше недели пропадали в лесу. На Горластой беспокоиться начали. Собрались идти на поиски, но братья, живые, здоровые, сами пришли домой.

Вечером в избе у Тимохи собрались все горластовцы послушать рассказ путешественников. А рассказ был интересный.

— Вот на третий день зашли мы с Максимкой верст за пятьдесят, а может, и за шестьдесят по приметам,— не спеша рассказывал Тимоха.— Вот, видим, деревенька, в ложбинке спряталась у ручья. Пикановой называется. Ну, чуть побольше нашей — домов с десяток. Только старые все дома, мохом обросли, покосились. Зашли. Ночевали там у лесовика, у Прова Грунича. Мужик он добрый, приветливый, разговорчивый. Накормил нас, квасом напоил. Так вот он сказывает, что еще двадцать верст пройти от Пикановой, там есть село Богатейское... А до села еще есть деревни и дорога есть.

— Раньше-то село Сюсь-Паз называлось,— вмешался в разговор Максимка.— А Зарымов, купец, собрал мужиков, напоил в трактире, а как напоил, и говорит: «Теперь не Сюсь-Паз будет наше село, а Богатейское». Ну, денег-то у него много, его, значит, и воля. Так и привыкли.

— Ну, так,— помолчав, сказал Тимоха.— Пров Грунич там, в Богатейском, не раз бывал. И самого Зарымова видел. Так он говорит, пушнину можно ему сдать. Он покупает, Зарымов-то. Вот теперь и смотрите. Выходит, в Богатейское придется нам дорогу пробивать. Ночевать в пути у Грунича можно, а там недалеко. А он говорил: будете идти, заходите, говорит, непременно.

— А мы как шли с Тимом, мы затесы сделали,— вмешался снова Максимка.— Теперь не потеряем дорогу-то. А тут и на лошади можно, зимой если...

Глава вторая

ВОЛКОВ БОЯТЬСЯ — В ЛЕС НЕ ХОДИТЬ

В ту осень горластовцы особенно старательно добывали зверя. Знали, что Тимоха собирается побывать в Богатейском, и спешили к его отъезду наготовить побольше шкурок.

С вечера Тимоха набил сеном кошель, связанный из веревки, подготовил сани, просмотрел сбрую. Соседи принесли в котомках пушнину, наказывали, кому что купить. Котомки сложили в сани, перевязали веревкой, а сверху приладили кошель. Туда же под кошель положил Тимоха и мешок с овсом для лошади.

В дорогу взял Тимоха и Фомку. Вдвоем, как ни говори, способнее. Из дома выехали утром, затемно. Соседи пришли провожать посланцев. Фиса тоже вышла. Она подала Тимохе большие рукавицы, сшитые из собачьей шкуры. Стояла, прощалась, наказывала, чтобы все ладно было, чтобы сына берег и сам берегся.

— Ладно, первый раз, что ли,— сказал Тимоха, обнял Фису и тронул вожжи.

Бойкий рывком тронул сани. Тимоха с Фомкой на ходу вскочили в них. Но не успели и версты проехать, пришлось слезать. Тимоха пошел по глубокому снегу рядом с санями, держа вожжи в руках, а Фомка шагал сзади по следу полозьев. Трудно было коню идти по снежной целине, и Тимоха, то и дело подергивая вожжи, подгонял Бойкого.

Запорошенные снегом деревья, казалось, застыли в морозном воздухе. Лошадь громко фыркала, выдувая клубы белого пара. Над ее спиной тоже клубился парок.

Тимоха думал к ночи добраться до Пикановой, но так не вышло. Чуть больше полдороги проехали, а Бойкий так устал, что еле передвигал ноги. Отец с сыном тоже устали, и когда лес окутался сумерками, Тимоха остановил лошадь.

— Ночевать будем,— сказал он.— Вот так. Хоть бы и не устала лошадь, все равно дорогу не найдем. Затесов-то не видать в темноте... Ищи сушник. Нодью сделаем. А до Грунича завтра доберемся. Тут верст пятнадцать осталось.

Ночь у жаркого костра прошла спокойно. А с утра снова тронулись в путь. К полудню лес поредел. Выехали на опушку, и тут в небольшой глухой низине, окруженной со всех сторон лесом, показались избы. Маленькие, придавленные пологими заснеженными крышами. Словно стайка белых куропаток, сгрудились они в кучу, прижались к земле, будто спасаясь от хищника.

На улицах деревни Пикановой людей видно не было. Будто вымерла Пикановая. Только по дымам из труб видно было, что есть и здесь живые люди.

Избу Прова Грунича Тимоха узнал сразу. Стояла она на самом краю деревни, возле ручья. Стояла без ограды, без сарая. Низенький хлев рядом с избой. Хлев без крыши. В нем коровенка да две овцы — всей и живности. Возле хлева навес из жердей. Там сено да солома. Чуть в стороне погреб, такой же низкий и старый, как хлев. В огороде покосившаяся банька. Конюшни нет. Да и зачем она Прову, конюшня-то?

Тимоха остановил сани у крыльца. Услышав скрип полозьев и голоса людей, вышел из двери хозяин. Остановился у крыльца, долго разглядывал приезжих, да так, видно, и не узнал. Да и как узнать, когда и волосы, и брови, и борода у Тимохи обросли, как мохом, пушистым инеем. Хозяин спустился с крыльца, еще раз внимательно посмотрел на Фомку, на Тимоху и опять не узнал.

— Встречай гостей, Пров Грунич,— сказал Тимоха, выпустив из-под обмерзших усов клуб белого пара.— К тебе приехали. Или не узнаешь?

— Никак, Тимофей Федотыч? — по голосу узнал гостя Пров.— Не обманул, значит. Ну давай заходи, гостем будешь. А это кто же с тобой? — Пров посмотрел в сторону Фомки.

— А это сын мой, Фомка.

— В отца вымахал. Вон какой корпусистый и рослый. За свой род держится...