Валериан Баталов – Шатун (страница 23)

Не поживился на этот раз и Кондрат. Надеялся он на клад, а клад-то мимо проскочил. Он стоял как вкопанный, хмуро глядел вслед уходящему обозу и думал:

«Весна придет, наищу золота побольше. Зарымов-то добрый, сказывают, человек да щедрый. Знает, что к чему. Золото купит. Как золото не купить? А тогда и деньги будут».

Глава седьмая

ЦАРСТВО ШАМАНОВ

Весной, когда в лесу растаял снег и чуть подсохла земля, лунным вечером Кондрат украдкой пошел к своему заветному месту. На знакомой лесной полянке, освещенной лунным светом, сплошной пеленой серела прошлогодняя трава. Опавшие листья осинника надежно укрывали вскопанный кусочек земли. Но Кондрат хорошо помнил, в каком месте поляна уже перерыта, а в каком не тронута.

Ночной прохладный воздух будто сковал ветки деревьев и кустов. В мертвой лесной тишине был отчетливо слышен каждый случайный звук.

Легкие облака, похожие на стаю серых лохматых филинов, медленно плыли с запада на восток. Изредка они закрывали луну, и тогда по поляне медвежьей шкурой проползала холодная тень. Когда луна пряталась за облака, Кондрат торопливо копал землю, а когда большой серебряной монетой она выплывала на чистое небо, он так же торопливо перебирал комки влажной земли, пальцами растирая их в мелкие крошки. И все твердое, что попадалось, боязливо оглядываясь, совал в карманы.

«Добрый человек Силантий Никифорович, не обманет. За мое золотишко денег привезет...— думал Кондрат.— И Зарымов не дурак. Знает, что к чему. Всю жизнь с золотом занимается. А я к приезду Силантия Никифоровича еще золотишка накопаю... Кондрата Антоновича тоже, брат, не обманешь. Десятским не зря выбирали. Уважают меня в деревне, за ум уважают, за распорядительность. Вот только не прознал бы кто про золотишко. Народ жадный, узнают — разворуют...»

К полуночи тучи постепенно заволокли все небо. Пропала луна. Потемнело. А Кондрат, ничего не видя перед собой, все еще лихорадочно копался в земле, на ощупь искал золото.

Вдруг под руки ему попало что-то большое, твердое. Не то горшок, не то чашка.

— Дай бог золотишко...— обрадованно прошептал Кондрат.

Он погладил «горшок» руками, потер полой понитока. «Гладкое, круглое. Горшок, похоже. Может, с деньгами? Только легкий больно. А, вот тут что: высыпались деньги то! Дырки в горшке. Одна, другая... Ну, если высыпались, значит, тут же лежат. Посветлее станет — найдутся». Кондрат понюхал «горшок» — землей пахнет. Взял на зуб краешек.

От «горшка» отломился кусочек. Кондрат пожевал его. Вроде бы глина, а может, и не глина. Брезгливо сплюнул.

Тут между тучами проглянула луна.

Кондрат глянул на свою находку и задрожал, будто кто окатил его ледяной водой. Из рук глядел на него черными, пустыми глазницами человеческий череп...

— Спаси господь и помилуй,— прошептал Кондрат,— череп-то здесь откуда?

Он хотел отшвырнуть череп в сторону, но тут новая волна холода прошла у него по спине, по рукам, по затылку. Он отошел в сторонку и бережно поставил череп у подножия высокой ели.

Дрожь прошла. Но страшная слабость овладела Кондратом. Боязливо оглядываясь на череп, чуть белевший под деревом, он вернулся к раскопанной земле и сел на мох. Дышать стало трудно, в голове стучало, и сквозь этот стук вихрем проносились обрывки мыслей:

«Шаманы тут жили... царствовали... Золото копили... Может, шаманский и череп-то? А может, хозяина того, что клад прятал? А может, как я, искал клад-то, не нашел, да тут и помер?»

Опять его охватила дрожь и встал перед глазами череп.

«Бросить все да уйти поскорее,— подумал Кондрат, но тут совсем уж дурная мысль мелькнула в голове: — Высыпались деньги-то... Пойдет кто да увидит. Унесут, разворуют. Нет, уходить нельзя, нужно все подобрать...»

И, снова склонившись над вскопанной землей, он жадно и торопливо стал перебирать ее, все твердое поспешно опуская в карманы.

«На огненных конях скакали... Зверей копьями убивали,— вспоминал он.— А может, и людей убивали?» Он опять боязливо обернулся в сторону черепа, и тут представилось ему, что не он держит череп в руках, а его голову кто-то сжимает жесткими костяными руками. Луна совсем потонула в тучах. Стало темно, как осенней безлунной ночью. Закружилась голова. Кондрат встал на колени, руками уперся в землю. Последние силы оставили его. Тяжело дыша, ощущая страшную боль в голове, он упал ничком на землю... И вдруг боль сразу прошла. Темная поляна стала освещаться розовым светом, отступил лес, расширилась, раздалась поляна, и посредине нее запылал яркий костер... А потом, один за другим, повсюду стали загораться другие костры, поменьше. Стало жарко, как в бане. И вдруг из леса вышла шумная толпа людей с копьями в руках. Впереди ехал всадник на огненном коне. За ним несли большого зверя. Тушу зверя бросили к большому костру, разбежались по всей полянке, зашумели, заплясали у маленьких костров. Всадник на огненном коне перескочил через большой костер, остановился перед Кондратом.

На всаднике была звериная шкура, увешанная янтарными бусами, на шее висел идол с двумя головами и с распростертыми крыльями. В руке всадник держал длинное копье...

Огненный конь встал на дыбы. Костер погас, за ним погасли маленькие костерки. Пропали шаманы. Стало темно, как в погребе, и из темноты, скаля редкие зубы, черными, пустыми глазницами смотрела на Кондрата мертвая голова. От этого взгляда смертельный холод разливался по всему телу...

Ни этой ночью, ни наутро Кондрат домой не вернулся. На третий день налимашорцы, выйдя на поиски, нашли десятского на его угодье. Кондрат ничком лежал на земле, зажав в каждой руке по ржавой старинной монете.

Мужики сняли с Кондрата ремешок с бляхой. Покойника на руках вынесли из леса. Еремей сколотил гроб. Домна поплакала, когда гроб выносили из избы...

Похоронили Кондрата между елками, рядом с могилой его отца.

Глава восьмая

«НЕТ КРЕСТА НА ТЕБЕ...»

После смерти Кондрата десятским налимашорцы выбрали Матвея, Федотова старшего сына. Бляху Матвей не носил, она висела у него на стене в горнице, а надевал он ее, только если из волости приезжало начальство, да на сходки.

Матвей был мужик тихий, хозяйственный, спокойный и распорядительный. Званием своим не гордился, а дело делал.

К осени вернулся Захарка из рекрутчины. Не дослужил царю-батюшке положенного срока: как и Терентий, захворал чахоткой. Жить он стал в отцовском доме с матерью, ходил по деревне угрюмый, с поникшей головой, часто кашлял.

Померла осенью и Лукерья. Стряпать на поминки Федот позвал одинокую соседку, Акулину. А как вернулись с кладбища, он глянул на нее и сказал вполголоса:

— Живи у меня, Окуля. Худо одному-то станет, горестно. Максимку бы женить, а тогда уж и самому на покой. Да вот невесты нет подходящей...

Так и осталась Акулина в Федотовом дому.

По перенове, вскинув на плечо новое ружье, Максимка опять пошел в лес. Добрел до Тимохи и вместе с ним лесовал там две недели. Узнав от брата обо всех налимашорских новостях, Тимоха решил побывать в родной деревне.

Фиса проводила мужиков до оврага. Идя рядом с Тимохой, она озабоченно наказывала ему:

— Ты осторожно, Тимоша. Может, и кроме Кондрата на тебя кто в обиде?

Она осталась на краю полянки. Тимоха с Максимкой спустились в овраг. Фиса дождалась, пока в последний раз промелькнули в кустарниках белые мешки за плечами мужиков, и тихонько побрела к избушке.

В Налимашоре все новости раньше всех узнавали ребята. Первыми увидели они и Максимку с Тимохой, вышедших из лесу на той стороне реки.

В то утро ребята катались с горы на ледянках — старых лукошках, снизу замазанных коровьим пометом и залитых льдом. Заметив охотников, они побросали ледянки, шумной гурьбой бросились к Федотову дому и, встав под окном, крича наперебой, сообщили Федоту неожиданную новость.

— Дядя Федот! — кричали они.— Дядя Федот! Максимка из лесу пришел! А с ним дядька какой-то. Большой, как ты, дядя Федот. Головой до полатей достанет. Ружье у него...

«Кто ж такой? Может, Тимоха? Да нет, не может такого быть»,— тревожно подумал Федот и вышел на крыльцо.

А Тимоха уже стоял возле дома, высокий, широкоплечий, обросший курчавой бородой и длинными волосами.

Федот не поздоровался с сыновьями, не обнял их по-отцовски. Он угрюмо стоял на крыльце, держась за дверной косяк.

Медленно, но твердо Тимоха поднялся по ступенькам крыльца, остановился перед отцом.

Федот нахмурил седые брони, зло глянул на сына, с обидой выдавил из себя:

— Пришел, шатун, креста на тебе нет...

Тимоха помолчал, глядя отцу под ноги, потом еще ниже опустил голову и проговорил тихо:

— Прости, тятя...

Федот снял руку с косяка, шагнул в сторону от двери, пропуская сына.

Тимоха твердо переступил порог отчего дома. За ним, опустив голову, шагнул в избу и Максимка. Федот зашел в дом последним, бормоча на ходу:

— Бога забыл, антихрист...

В избе все было по-старому. В переднем углу с детства знакомый квадратный стол, покрытый узорчатой скатертью, вытканной руками покойной матери. Над столом божница со старыми, потемневшими от времени иконами. Вдоль стен две длинные лавки. Над головой полати из почерневших сосновых плах.

Тимохе показалось, что от старости они маленько осели, стали пониже. Бывало, не доставал Тимоха головой до плахи, а сейчас пришлось чуть пригнуться, чтобы не стукнуться об нее макушкой.