Валериан Баталов – Шатун (страница 22)
— Так, слышь, Максимка-то куда-то далеко лесовать ходил,— оправдываясь, сказал Кондрат и с завистью посмотрел на Максимку: — Ты где это столько куниц-то нащелкал?
— В лесу, Кондрат Антонович, не в огороде,— спокойно ответил Максимка.
— Знаем, что в лесу. В какой стороне-то?
— За речку я ходил. Далеко.
— Знаем, что далеко. Близко-то нет ничего,— недоверчиво произнес Кондрат.— С кем ходил-то?
— Один,— твердо отрезал Федот.— С кем ему идти? Сам уж не маленький. А я вон хвораю, не пошел я...
— Да я ведь, Федот Игнатьевич, почему спрашиваю,— словно извиняясь, сказал Кондрат,— может, случится, когда и мы с тобой сходим.
— А мне дела нет, где да с кем,— нетерпеливо перебил приказчик, ощупывая и разглядывая каждую шкурку.— Мне был бы товар. У меня закон — тайга, черпак — мера. Верно я говорю, молодой?
Максимка не ответил.
«И этот мужиком стал,— подумал Кондрат.— Строгий. Слова зря не скажет. Тоже в отца...»
— А белочка-то у тебя, старина, неважная,— перебирая шкурки, сказал Пестерин,— вон синие пятнышки. Последним сортом пойдет. И куницу первым не могу принять: дробью битые шкурки.
Федот знал, что не было еще случая, чтобы Пестерин принял пушнину первым сортом. Тут и спорить, и возражать было бесполезно. Поэтому ни спорить, ни возражать он не стал, про себя только подумал: «Поглядеть на тебя — человек, а в нутро заглянуть — варнак последний. Нас грабишь, а сам наживаешься...»
— Товар какой будешь брать за пушнину? — Пестерин, хлопнув по голенищу нагайкой, поднял глаза на Федота.— Ситчику, вина?
— Сын вот ружье просит новое.— Федот кивнул в сторону Максимки.— Старое-то бить плохо стало. Не кучно дробь кладет.
— Найду тебе ружье,— сдержанно сказал Пестерин.— Тут старик один прошлой осенью наказывал. А нынче тоже мало добыл пушнины. Не дал я ему ружейко-то. Думал, зря провозил, а оно, гляди-ка, и пригодилось.
Хоть выбора и не было, Федот долго вертел в руках новое курковое ружье. И на руку пробовал, и на приклад. Осмотрел замок, прицелился в окно.
— Бери, старина, не раздумывай! — подгонял Пестерин.— А то и того не получишь. Другому кому отдам. Да на-ка вот для храбрости чарочку... — Он нацедил в кружку вина и подал Федоту.— Не обижу, хорошее ружье. У нас как: закон — тайга, черпак — мера!
— Доброе ружье, отменное, можно сказать,— поддерживал Кондрат, с завистью глядя, как Федот пьет поднесенную чарку.— Это кучно класть будет...
Федот еще повертел ружье в руках, последний раз приложил к плечу и поставил его возле двери:
— Беру.
— Отменное ружье,— опять начал Кондрат, но, увидев, что Пестерин наливает вторую кружку, подошел поближе к приказчику и сунул бляху за пазуху.
Но и эта кружка прошла мимо десятского. Пестерин подал вино Максимке:
— Пей, охотник, да на тот год побольше приноси куниц.
— Рановато бы его горьким-то угощать,— обиженно пробормотал Кондрат, снова выставляя бляху на грудь.
Максимка нерешительно посмотрел на отца и залпом выпил половину кружки. Федот и глазом не повел, будто ничего не видел. Остальные полкружки выпил сам Пестерин и тут же снова наполнил ее.
Кондрат облегченно крякнул. Но ему и тут не повезло: приказчик снова протянул вино Федоту.
— Выпей еще, старина! Не обижу тебя. Муки навешаю, соли, пороху, дроби. Один ты меня нынче порадовал. А так, вижу, нет тут больше товару. Бедно стали жить мужики. У вас нет, и у меня нет. Даром ничего не дам. Назад повезу. У меня закон — тайга, черпак — мера.
Федот молча выпил вторую, поклонился гордым поклоном и, не попрощавшись, пошел к дверям.
Домой Максимка шагал следом за отцом, держа в руке новое ружье. В другой руке он нес мешочек с припасом. Шагал и не думал о том, справедливо ли рассчитался с ним приказчик. Не думал, хватит ли хлеба до нового урожая. Он думал сейчас о Тимохе и о том, как обрадуется брат такому подарку.
Наутро, когда обоз уже собирался в обратный путь, Кондрат пальцем поманил Пестерина в горницу. И хотя никого, кроме жены, не было в доме, Кондрат вытянулся на носках и в самое ухо шепнул ему:
— А у меня для вас, Силантий Никифорович, есть добрый подарочек...— Он хитро прищурил один глаз.— Коли вы нам добро делаете, из беды нас вытаскиваете, с голоду нам подыхать не даете, так и я вам, Силантий Никифорович, доброе хочу сделать.
— Что за подарок? — нетерпеливо спросил Пестерин.
— А про тот подарочек никто не знает и не должен знать...— шептал, помахивая пальцем, Кондрат.— Тайна это большая, и никому я про это не сказывал и не скажу. Для вас берег, Силантий Никифорович...
— Да какой такой подарок, говори уж,— так же нетерпеливо повторил Пестерин.
— Сейчас, подождите малость.
Кондрат боязливо оглянулся, спустился в подполье и скоро вынес оттуда берестяную шкатулку.
— Вот. Поглядите. Золотишко и серебро тут.— Он поставил шкатулку на стол и открыл.
У Пестерина загорелись глаза, жадно засверкали завистливыми искорками. Он зачем-то погладил свои усики, осторожно взял в руку желтую монетку-подвеску, потер ее ладонями и рукавом.
— Золотая,— утвердительно сказал Кондрат.— Мал золотник, да дорог...— Он опять боязливо оглянулся.— А ты, Домна, встань к окну да поглядывай. Не зашел бы кто ненароком...
— Опять ты со своими игрушками,— неодобрительно сказала Домна.— Человеку в дорогу, а ты к нему с пустяком...
— Молчи, Домна, сам знаю,— без злости возразил Кондрат, достал из шкатулки бусы, слегка встряхнул их, боясь, видимо, чтобы они не рассыпались.— Янтари... Драгоценный камень. Вот и берегу для вас, Силантий Никифорович. А вот браслетик серебряный... Ишь как блестит, будто звезда ночная. А вот и еще монетки. Тоже серебро...
— Откуда это у тебя, старина? — сдержанно, но с интересом спросил Пестерин.
— Клад нашел, Силантий Никифорович,— хвастливо ответил Кондрат, любуясь тускло сверкавшим на ладони браслетом.— В лесу... А где, никто не знает и не узнает. Это бог мне дал за труды. А где, никому не скажу, умирать буду — не скажу.
Пестерин перебрал в руках, прощупал все, что было в шкатулке, пытливо глянул на Кондрата:
— Клад, говоришь, нашел, старина?
— Нашел, Силантий Никифорович, нашел. Господь бог послал под старость...
— Слыхал я от умных людей, будто жили тут на ваших местах шаманы. Давным-давно, конечно. Жили — царствовали. Богатыми были. Лечить умели от всякой хвори. Золота да серебра у них много было... Вот, может, ты их клад и нашел?
— Не слыхал я про шаманов, Силантий Никифорович,— испуганно уставился на Пестерина Кондрат.
— На огненных конях будто скакали, зверей копьями убивали, у костров жили...
— Спаси бог меня от шаманов,— перекрестился Кондрат,— не дай господь с ними встретиться...
— Да встретиться где же теперь? Давным-давно это было. А клад-то, похоже, их...
Пестерин полез было в карман за деньгами, но тут взял одну серебряную монету, как иголкой пробитую с краю, и бросил на стол, чтобы послушать звон. Монета звякнула глухо и раскололась пополам.
— Вот видишь, старина,— с укором сказал Пестерин,— какое твое серебро. Так и есть, что это шаманское добро. Хорошее серебро так не расколется. А у меня глаз наметанный. С вами ухо-то надо востро держать. А то как раз и по миру пойдешь.
— Ну зачем эдак-то, Силантий Никифорович? — печально глядя на разбитую монетку, виноватым голосом проговорил Кондрат.
— Сам видишь,— сказал приказчик,— дрянь какая-то, а не серебро... Ну вот что, старина. Золотишко-то я у тебя возьму.— Он отобрал желтые тяжелые монеты и выложил на стол.— Покажу хозяину. Уж он-то в этом деле толк знает. Его не проведешь. Всю жизнь с золотом дело имеет.
Отобранные монеты приказчик завернул в тряпочку и опустил в карман.
— Вот если возьмет Зарымов, тогда на тот год привезу тебе деньгами или товаром, как скажешь. Сполна расплачусь. За мной не пропадет, не обижу. У меня закон — тайга, черпак — мера.
— А теперь бы? — совсем робко спросил Кондрат.
— А теперь тебе кружку вина казенного. Для храбрости,— со смехом сказал Пестерин.— Небось страшно клад-то копать? А на тот год как приеду, то и расплачусь, если хозяину понравится. А не понравится, все в целости обратно доставлю. А бусы эти да железки шаманские — это все не годится. Оставь себе. Пусть в шкатулке лежат. А помрешь, пусть мужики их в гроб с тобой положат... Ну, мне пора.
Он вышел на крыльцо, подошел к саням, нагруженным пушниной, из-под сена вытащил начатую бутыль с водкой, налил в кружку и подал десятскому.
— Господи благослови,— перекрестился Кондрат,— дай вам бог здоровья... Добрый вы человек, Силантий Никифорович. Счастливой вам дороги...
Пестерин снова наполнил кружку, сам выпил, крякнул и спрятал бутыль под сено.
— Ну, будь здоров, старина, не поминай лихом. Жди к осени.— Он хлопнул нагайкой по голенищу, крикнул: — А ну, мужички, трогай! Закон — тайга, черпак — мера,— и привычно вскочил в сани.
Обоз не спеша, со скрипом тронулся с места.
И опять налимашорцы глядели в маленькие мутные окна... Теперь через год будет этот праздник. Да и праздник ли? Кому праздник, а кому огорчение. С каждым годом Пестерин все скупее платил за пушнину, да и пушнины становилось все меньше...