Валериан Баталов – Шатун (страница 21)
Авдотья Евдокимовна, услышав крики ребят на улице, глянула в окошко, увидела у соседнего дома чужих лошадей, сани, приезжих людей. Она обрадовалась и, довольная, сообщила мужу:
— Заявились! Глянь-ка, Ерема, Пестерин с обозом приехал.
Еремей тоже посмотрел в окно, махнул рукой и вполголоса проговорил без радости:
— Мало нам, Овдя, нынче радости в этом обозе. Стар я стал в лес-то ходить. Да и зверя нынче нет. Разве овчины возьмет?
Авдотья, не слушая мужа, достала большой цветастый платок, накинула на голову и направилась к двери.
— Куда это ты нарядилась? — спросил Еремей.— Не праздник вроде.
— По воду схожу,— обиделась Авдотья.— А что, смотришь — платок новый одела? А что ему гнить? Не затем покупала, чтобы лежал. Все бабы вон нарядились, а мы хуже других, что ли?
— Ладно,— махнул рукой Еремей,— ступай.
Он глянул вслед жене и неторопливо пошел в чулан еще раз посмотреть овчины.
Авдотья взяла в сенях деревянные ведра, коромысло, но на речку пошла не как всегда — через огород, а улицей, мимо соседнего дома. Тут она свернула к амбару, поставила ведра, сверху положила коромысло и, заглянув в дверь амбара, сказала вежливо:
— Гости дорогие к нам пожаловали... Милости просим, Силантий Никифорович...
Приказчик обернулся на голос, улыбнулся, узнав Авдотью, шоркнул ногайкой по голенищу валенка, поклонился небрежно.
— Пожаловали, Авдотья Евдокимовна, пожаловали. Мимо не проехали, а как же...
Тут Авдотья увидела, что Кондрат смотрит на нее злыми, любопытными глазами, поспешно взяла ведра и плавной походкой направилась к реке.
Пестерин проводил ее глазами, привычным движением громко хлопнул по голенищу и крикнул весело:
— Шевелитесь, мужики, пошевеливайтесь! По чарке получите.
Мужики и без того не зевали. Они распрягли лошадей, завели их под крышу в ограду, привязали к столбам. С сеновала набросали им сена, принесли воды. Товар затащили в амбар, разложили, как сказал приказчик. Он придирчиво осмотрел опустевшие сани — не осталось ли чего, сам закрыл амбар и навесил замок.
— Ну, старина,— обратился он к Кондрату,— скажи мужикам, пусть шкурки несут — добрые да побольше. Никого не обижу, расплачусь сполна. А там и магарыч поставлю. У меня, знаешь, закон — тайга, черпак — мера.
И без того весь Налимашор знал, что начинается торг, но Кондрат послушно обошел все дома и всем напомнил, чтобы несли пушнину. И к вечеру потянулись к дому десятского налимашорцы, кто с чем.
Первыми пришли Еремей с Авдотьей. Они принесли медвежью шкуру, дюжину беличьих шкурок и три овчины. Увидев шкуру, приказчик обрадовался, но не показал вида.
— Чего принес, старина? — небрежно спросил он.— Давай покажи свой товар...
— Так вот, худо нынче с товаром-то,— чуть выпрямившись, виноватым голосом сказал Еремей.— Я-то уж какой охотник, да и молодые обижаются. Не стало зверя совсем. Выбили. А то, может, ушел куда.
— Ну, поглядим,— также равнодушно сказал Пестерин и развернул медвежью шкуру. Он бросил ее на пол, расправил.
Шкура была большая, пушистая и заняла чуть не половину избы десятского. Приказчик опустился на колени и с привычной тщательностью стал ощупывать мех.
— Давно ли убил? — спросил он наконец.
— Так осенью нынче, как холодать стало,— ответил Еремей.— За липняком на овес повадился. Всю полосу измял, тропу вытоптал...
— Ерема там петлю поставил,— вмешалась в разговор Авдотья.— Три дня караулил. На четвертое утро попался, ворюга. Мой-то пришел туда, а он живой, в петле ворочается.— Ободренная вниманием приказчика, Авдотья сделала страшные глаза, подняла руки с растопыренными пальцами и, будто своими глазами видела расправу с медведем, заторопилась: — Злится, разбойник, рычит... Сожрать Ерему хочет. А мой-то с ружьем пришел. Не больно его запугаешь, лесовик он бывалый... Ерема-то как прицелится, да как пальнет, да еще раз как пальнет... Верно я говорю? — обратилась она к Еремею.
Тот промолчал, дав жене возможность продолжить рассказ. Авдотья с благодарностью взглянула на мужа и снова заторопилась:
— Вон куда пули-то попали.— Она опустилась на колени рядом с Пестериным и стала шарить по шкуре, отыскивая пробоины.— Вон куда да еще вон куда, в самое как есть в сердце...
— Так и было? — спросил Пестерин, обернувшись к Еремею.
— Так все и было, Силантий Никифорович,— за Еремея ответил Кондрат.— Вся деревня знает.
— Вставай, Овдя, не ползай! — строго сказал Еремей.
— Двенадцать пудов мясо-то потянуло,— вставая, продолжила свой рассказ Авдотья.— Сама на безмене вешала. Жирный был. Тридцать фунтов сала я из него выбрала. Всем соседям давала, никого не обидела. Оно лечебное, сало-то медвежье.
— Осталось сало-то? — Пестерин повернулся к Еремею.
— А как же! — поспешила с ответом Авдотья.— Оставила. Для вас, Силантий Никифорович, оставила. Знаю, что вы любите.
— Ну ладно,— встав в рост, сказал наконец Пестерин,— медведя твоего беру. Бабе своей возле кровати под ноги постелю. Она давно наказывала... Ну, давай, еще чего у тебя?
— Белка вот да овчинки малость.— Еремей протянул приказчику шкурки.
Пестерин, почти и не взглянув на них, бросил на пол, перебрал каждую руками, прощупал.
— Овчинки возьму,— сказал он,— хороши на них кудряшки. Черненькие... на воротник годятся. А белочка-то у тебя, старина, недоспелая. Рано промышлять пошел. Видишь на животах у них синие пятнышки? Не нужно бы и брать, да из уважения к тебе да к супруге твоей возьму. Последним сортом пойдут.
— Дак поздно нынче белка-то поспела,— словно оправдываясь, возразил Еремей.
— Ну, так то не моя вина,— развел руками Пестерин и спросил: — Какой товар на все это просишь?
— Ситчика бы мне на кофточку,— вмешалась снова Авдотья,— мучицы да соли...
— И припасов,— совсем уже робко добавил Еремей.— Совсем ничего не осталось — ни дроби, ни пороху.
— Дадим и ситчику, и пороху. У Пестерина расчет полный,— хвастливо сказал приказчик.
Он выбрал тюк цветастого ситца, отмерил три аршина, глянул на полную Авдотью, на глаз прикинул, сколько ей пойдет на кофту, прибавил с пол-аршина и с треском оторвал пальцами отрез от куска.
— Лучший ситец! — похвалил он свой товар. — Крепкий, ноский, красивый. Носите на здоровье, Авдотья Евдокимовна! Для вас ничего не пожалею.
— Щедрый вы человек, Силантий Никифорович,— лукаво улыбнулась Авдотья.— Спасибо вам душевное.
Потом Пестерин на безмене свешал два пуда муки, полпуда соли. Доверху насыпал Еремееву пороховницу, плотно сплетенную из бересты в виде бараньего рога, в маленький мешочек отмерил дроби. Из кармана вытащил крендель и одну тонкую длинную конфетку.
— А это в придачу, старина. Для Авдотьи Евдокимовны. Бабы сладкое обожают. А для тебя, старина, иной гостинец....— Он не спеша взял из угла четвертную бутыль, налил в глиняную кружку, поднес Еремею: — Пей на здоровье! Никого не обижу. Закон — тайга, черпак — мера...
Каждый раз, когда Пестерин заходил в амбар, Кондрат суетливо бежал за ним. И сейчас он вертелся тут же, с завистью поглядывая на соседа. Переминаясь с ноги на ногу, он глотал слюни, жалкими глазами смотрел на приказчика и повторял слащавым голосом:
— Добрый вы человек, Силантий Никифорович, добрейший вы человек... Потому вам и почет, и уважение.
Еремей медленно выпил водку, держа ниже кружки морщинистую грязную ладонь, будто поддерживая бороденку, чтобы не отвалилась. Допив, передал кружку хозяину. Языком слизал упавшие на руку капли.
Пестерин налил еще полкружки. Кондрат подошел к нему вплотную, потянулся было за вином, но приказчик подал кружку не ему, а Авдотье.
— Попробуйте, Авдотья Евдокимовна, казенного винца.
— Не бабье это дело-то,— неуверенно возразил Кондрат.— Их вино только портит.
Но Авдотья уже держала кружку в руках.
— Не смею отказаться, Силантий Никифорович,— сказала она, лукаво сверкнув глазами,— за ваше здоровье!
Отпив немного, Авдотья протянула кружку приказчику. Кондрат и на этот раз нацелился было, но Пестерин опрокинул кружку себе в рот и небрежно бросил ее на мешки.
— А за салом медвежьим я сам к вам забегу,— сказал он.
Еремей взвалил на горб мешок с мукой и понес домой. Следом за мужем плавной походкой шла Авдотья, то и дело оглядываясь назад. Кондрат, будто чем-то обиженный, понуро повесив голову, пошел домой вместе с Пестериным.
До вечера шел торг в амбаре. Пестерин придирчиво оценивал шкурки, отмерял ситцы, вешал муку и соль. Каждому охотнику он подносил чарочку. А как же: закон — тайга, черпак — мера. С иным и сам выпивал, и хоть помалу выпивал, а к вечеру чуть захмелел и он.
И когда едва ли не последними зашли в амбар Федот с Максимкой, язык у Пестерина уже маленько заплетался.
— А ты чем порадуешь, старина? — спросил приказчик хмельным голосом.— Зайчишек, может, набил, так я зайцев не беру...
Федот молча вывалил на лавку пушнину из мешка.
— Вот это дело! — вмиг протрезвев, обрадовался Пестерин. Он взял сразу две куньи шкурки, потряс ими у Кондрата под носом и сказал с укором: — А ты, старина, говоришь, зверя нет. Выбили, говоришь. А это что? Выходит, врешь, старина?