Валери Д – Режим ожидания. Честь имею 3 (страница 3)

Человек, чья фамилия значилась в списке, был не просто моим коллегой. Он был моим ровесником, мы вместе начинали в девяносто втором, вместе прошли курс молодого аналитика. Потом наши дороги разошлись — его перевели в другое управление, и я потерял его из виду. Но я помнил его лицо, его привычку щуриться при ярком свете и манеру говорить короткими, рублеными фразами. И теперь я узнал, что в девяносто девятом он был в Косово и, судя по показаниям свидетелей, отдавал приказы, приведшие к гибели людей.

«Отдавал приказы» — формулировка расплывчатая. Что за приказы? Кому? В какой ситуации? Может быть, он делал то, что считал правильным в тот момент? Или выполнял распоряжение свыше? Или действовал по собственной инициативе? Документы не давали ответов, только факты и имена. Но факты, как я знал по опыту, редко говорят правду. Чаще они её скрывают.

Я отложил лупу и потёр глаза.

— Мне нужно время, — сказал я Николе. — Эти документы — только часть пазла. Я должен проверить их по другим источникам. Возможно, удастся найти людей, которые были там одновременно с ним. Живых свидетелей. Если они ещё живы.

— Кого? — спросил Никола.

— Например, одного журналиста, — я усмехнулся, вспомнив Аркадия. — Он был в Косово как раз в девяносто девятом. Правда, он до сих пор путает Сербию с Сирией, но иногда у него случаются проблески. Или другого человека... из местных. Того, кто работал в международной миссии. Я знаю несколько имён. Придётся потревожить старые связи.

Никола кивнул. Мы договорились, что он оставит мне копии документов и вернётся в Белград. Его присутствие в Москве могло привлечь ненужное внимание — если люди из списка действительно следят за сохранностью своих тайн, то появление сербского историка с архивом под мышкой их насторожит. Никола согласился, хотя и неохотно. Ему хотелось участвовать лично, но он понимал, что в Москве от него будет больше проблем, чем пользы.

Перед уходом он задержался в дверях и спросил:

— Вы верите, что правда что-то меняет?

Я подумал, прежде чем ответить. Вопрос был из тех, на которые нет однозначного ответа, но он ждал именно моего.

— Правда ничего не меняет, — сказал я. — Её меняют люди. А правда — это только инструмент. Как молоток. Можно построить дом, а можно разбить голову. Всё зависит от того, в чьих руках молоток. Я надеюсь, что у нас он окажется в правильных.

Никола кивнул и вышел в темноту. Я смотрел ему вслед, пока его силуэт не растаял за поворотом дороги. Потом закрыл дверь и вернулся на кухню.

Теперь, глубокой ночью, я сижу над этими бумагами и думаю. Думаю о том, что Виктор Сергеевич, возможно, знал об этом архиве. Он знал всё — или почти всё. И его сеть, раскинутая по миру, продолжает работать без него, потому что он заложил в неё принцип: помогать тем, кто ищет правду. А такие люди, как Никола, — молодые, горячие, верящие в справедливость, — приходят ко мне, думая, что я знаю ответы. Но я не знаю. Я только знаю, что с этими ответами делать. Или, по крайней мере, знаю, с чего начать.

Анна проснулась в пять утра. Я услышал её шаги на лестнице, потом скрип двери в ванную, потом шум воды. Через несколько минут она появилась на кухне — заспанная, в моём старом свитере, который я ей дал вместо халата, потому что халата у меня отродясь не водилось (в моём возрасте халат — это капитуляция, а я ещё не сдался).

— Вы опять не спите? — спросила она, садясь напротив.

— Сплю мало, — ответил я. — Старость.

— Старость тут ни при чём. Вы просто не умеете отдыхать. Даже кот спит больше вашего.

Я покосился на кота, который действительно спал, несмотря на ранний шум. Честно говоря, кот спал всегда, за исключением моментов кормёжки и редких приступов ночной активности, когда ему казалось, что в углах завелись невидимые мыши.

— Я не умею отдыхать, — согласился я. — Зато я умею работать. И сейчас у нас есть работа.

Я вкратце пересказал ей ночной разговор и показал документы. Анна изучила их с той тщательностью, которая когда-то, на лекции, заставила меня обратить на неё внимание. Потом отложила бумаги и сказала:

— Этот человек... ваш коллега... вы уверены, что он виновен?

— Нет, — честно ответил я. — Документы фиксируют присутствие, но не доказывают вину. Показания свидетелей противоречивы. Чтобы понять, что там произошло на самом деле, нужно найти его. Или найти тех, кто был с ним.

— Вы можете его найти?

— Попробую. Но сначала свяжусь с Полковником. Он, скорее всего, уже знает. Он всегда всё знает.

Анна задумалась на мгновение, потом спросила:

— А если Полковник замешан?

Я посмотрел на неё долгим взглядом. Этот вопрос я задавал себе сам, но боялся озвучить. Полковник — мой наставник, мой начальник, человек, который сформировал меня как профессионала. Если он окажется частью этой истории... что тогда?

— Тогда мы узнаем, — сказал я. — И будем действовать соответственно. Но я не верю, что он знал. Полковник — жёсткий, циничный, но у него есть кодекс. Он никогда не отдавал приказов, которые приводили к гибели мирных. Это я знаю точно. А вот исполнители... исполнители могли перестараться. Или выполнить приказ, который сами истолковали неверно.

Я встал, налил воды в турку, добавил кофе и корицу — утренний ритуал, который я не нарушал даже в самые тяжёлые дни. Кот, почуяв запах, открыл один глаз, но решил, что кофе его не интересует, и снова зажмурился. Анна смотрела на меня, и в её взгляде было что-то похожее на беспокойство. Или на нежность. Я не стал уточнять.

— Позвоню Полковнику, — сказал я, когда кофе был готов и разлит по чашкам. — А потом займусь поисками. Если вы хотите помочь — оставайтесь. Мне понадобится ваша работа с базами. Но учтите: это может быть опасно.

— Я давно учла, — ответила Анна. — И я остаюсь.

Я кивнул и взял телефон. Набирая номер, который знал наизусть, я думал о том, что эта история началась с письма на дачу, продолжилась в Лондоне, а теперь, кажется, возвращается туда, откуда я когда-то бежал, — на Балканы. И, как всегда, в самом её центре были люди. Живые и мёртвые. Истина и ложь. И борщ, который всё ещё настаивался в моей голове.

Глава 3.

Полковник

Расшифровка аудиозаписи канала «Nemo omnia potest scire». Время записи: раннее утро, часов пять, не больше. За окнами всё ещё темно, но уже чувствуется приближение рассвета — не светом даже, а каким-то особым холодком, который бывает только перед зарёй. Я сижу на кухне, закутавшись в старый плед, и пью кофе. Вернее, просто держу кружку в руках, потому что кофе давно остыл, а вылить жалко. Кот бодрствует — впервые за долгое время он не спит в такую рань. Сидит на подоконнике, уставившись в темноту, и время от времени тихо рычит. Я знаю: он чувствует то же, что и я. Напряжение. Ожидание. Приближение бури.

Телефонный звонок Полковнику я откладывал до последнего. Не из трусости — трусость я изжил ещё в девяносто восьмом под бомбёжкой, когда понял, что бояться и действовать можно одновременно. Скорее, из осторожности. Полковник, несмотря на пенсию и показное безразличие, оставался одним из самых информированных людей, которых я знал. Если он уже в курсе про архив — разговор пойдёт одним образом. Если нет — другим. А если он сам замешан... Впрочем, эту мысль я гнал от себя, как гонят назойливую муху. Не потому, что она невозможна, а потому что слишком страшна.

— Алло, — раздался в трубке знакомый сухой голос. Полковник никогда не говорил «здравствуйте» или «доброе утро». Просто «алло», произнесённое таким тоном, будто звонок оторвал его от важного дела. Скорее всего, так и было.

— Это я, — сказал я, не представляясь. Он и так знал.

— Слышу, что ты, — ответил он. — Чего не спишь? Старость мучает?

— Старость — это когда мучает совесть, а не бессонница, — парировал я. — Мне нужно с вами встретиться.

Пауза. Короткая, но весомая — такая пауза, за которой стоит быстрый перебор вариантов. Потом:

— Приезжай. Я на даче. Адрес знаешь. Только без хвостов.

— Я всегда без хвостов, — сказал я и положил трубку.

Дача Полковника находилась в противоположной стороне от моей — на востоке области, в густом сосновом лесу, который когда-то был частью секретного полигона. Я знал, что он живёт там почти постоянно, изредка выбираясь в Москву для встреч с бывшими коллегами или для посещения врачей, которым он не доверял, но терпел. Добираться было около двух часов — сначала электричка, потом автобус, потом пешком через лес. Я собрался быстро, накинул старую куртку, взял трость, удостоверился, что кот обеспечен едой и водой, и вышел в предрассветную сырость.

Март в этом году выдался слякотный, но лес ещё держал остатки снега — грязного, ноздреватого, с проплешинами прелой хвои. Я шёл по тропинке, которую помнил много лет, и думал о том, сколько раз я уже ходил этой дорогой. Впервые — ещё в начале нулевых, когда Полковник вызвал меня после возвращения из Чечни. Потом — когда умер Шеф, и мы вместе сидели в этой самой даче, молча пили коньяк и смотрели на огонь в камине. Потом — когда я объявил о своём уходе на пенсию, и Полковник порвал мой рапорт. Теперь — снова. И каждый визит сюда означал перемены.

Дом Полковника стоял на опушке — старый, деревянный, но на удивление добротный. Построенный ещё в советские времена, он пережил перестройку, девяностые и нулевые, и, кажется, собирался пережить нас всех. В окне горел свет, из трубы шёл дым — значит, Полковник ждал и затопил камин. Это был хороший знак. Если бы он ждал плохих новостей, камина бы не было.