Валери Д – Режим ожидания. Честь имею 3 (страница 2)

Поезд подошёл с опозданием на четыре минуты — обычное дело для наших электричек. Из вагона вышел молодой человек лет тридцати, высокий, темноволосый, с рюкзаком за спиной и папкой в руках. Он огляделся, заметил меня и решительно направился в мою сторону. Походка уверенная, но не наглая — походка человека, который знает, чего хочет, но не уверен, что получит.

— Господин Немо? — спросил он, чуть запинаясь на псевдониме.

— Можно просто дядя, — ответил я. — Немо — это для конспирации, но сейчас я в отставке. Добро пожаловать в мою бетонную дачу.

Мы пошли по просёлочной дороге, разговаривая о пустяках: о погоде, о дороге, о том, что в Москве пробки, а в Белграде всё по-другому. Я исподволь разглядывал его. Он был из тех сербов, что выросли в девяностые — поколение, которое помнило войну, но не участвовало в ней. В его глазах читались и ум, и что-то похожее на боль, которую он носил не как бремя, а как стимул. Такие люди либо уходят в цинизм, либо становятся одержимыми поиском истины. Никола, судя по всему, выбрал второе.

Дома я усадил его за стол, сварил кофе (с корицей, разумеется) и приготовился слушать. Он открыл папку, которую нёс с собой, и выложил на стол несколько ксерокопий. Это были документы на сербском и английском языках — официальные бланки, штампы, подписи. Я сразу узнал формат: это были отчёты международных наблюдателей девяносто девятого года. Но не те, что публиковались в прессе. Эти были с пометкой «конфиденциально».

— Где вы это взяли? — спросил я, разглядывая бумаги.

— В архиве одной неправительственной организации, которая работала в Косово в девяносто девятом, — ответил Никола. — Они хранили эти документы двадцать пять лет, но недавно решили оцифровать архивы. Я работал волонтёром на оцифровке и наткнулся на это. Официально эти отчёты считаются утерянными. В них — данные о жертвах, которых не должно было быть. О событиях, которые не должны были произойти. И о людях, которые не должны были там находиться.

— Какие люди? — я насторожился.

Никола вытащил из папки ещё один лист. Это был список фамилий — около дюжины, с указанием званий и подразделений. Я пробежал глазами. И замер. В списке, под номером семь, значилась фамилия, которую я знал. Не просто знал — я видел этого человека двадцать пять лет назад. Это был один из наших. Из Конторы.

— Этот человек, — сказал Никола, указывая на фамилию, — был в Косово в девяносто девятом. Неофициально. Под видом журналиста. Но он не был журналистом. Он был... — он замялся, подбирая слово.

— Я знаю, кто он, — перебил я. — Я знал его. Он был моим коллегой.

Никола посмотрел на меня с удивлением и надеждой одновременно.

— Значит, вы можете подтвердить, что он там был?

— Могу. Но зачем это вам?

— Потому что этот человек, — Никола понизил голос, — фигурирует в свидетельствах о гибели мирных жителей. Не как жертва. Как тот, кто отдавал приказы.

В кухне повисла тишина. Кот, который до этого момента делал вид, что спит, поднял голову и уставился на Николу немигающим взглядом. Я смотрел на список и чувствовал, как прошлое, которое я считал похороненным, поднимается из могилы и стучится в мою дверь. И, в отличие от обычных призраков, этот был вооружён документами.

Глава 2.

Имена, которые не горят

Расшифровка аудиозаписи канала «Nemo omnia potest scire». Время записи: глубокая ночь, почти три. За окнами шумит мартовский дождь, превращая остатки снега в грязную кашу. Кот спит, но я чувствую — одним глазом он следит за мной. С некоторых пор у меня появилось стойкое ощущение, что кот всё понимает, но предпочитает не вмешиваться. Анна здесь, спит в соседней комнате — осталась ночевать, потому что поздно закончили разбирать документы. Никола уехал последней электричкой, оставив мне папку, которая сейчас лежит на столе и, кажется, дышит. Я не сплю. Я смотрю на список фамилий и думаю о том, что прошлое — это не то, что прошло. Это то, что ждёт своего часа.

Итак, Никола сидел напротив меня, на табурете, который я предусмотрительно укрепил после того, как он в прошлый раз скрипнул под Анной, и рассказывал историю, от которой у меня, старого циника, холодело внутри. Не снаружи — снаружи я держал лицо, как учил Полковник: «Лицо — это витрина, за которой покупатель не должен видеть товар». Но внутри всё сжималось в точку, маленькую и холодную, как стальной шарик от подшипника, который я когда-то нашёл в гараже у Степана и хранил как талисман.

— Профессор Петрович, — говорил Никола, помешивая ложечкой кофе, который я ему налил из вежливости, хотя сам он, кажется, предпочёл бы чай, — нашёл эти документы в архиве три года назад. Но тогда они были неполными. Отсутствовала ключевая страница — та, где перечислены подразделения и позывные. А в прошлом месяце один из бывших сотрудников организации передал профессору недостающие листы. И тогда картина сложилась.

— Что за организация? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— «Балканский мониторинг», — ответил Никола. — Неправительственная, существовала на гранты Евросоюза. Занималась документированием нарушений прав человека во время конфликта. Их отчёты считаются в Гааге достоверными. Но эти конкретные документы никогда не были опубликованы.

— Почему?

— Потому что их изъяли. Кто-то надавил на руководство организации, и те передали оригиналы, оставив себе только копии. Но копии были спрятаны так хорошо, что нашли их только сейчас. И знаете, кто давил?

Я знал. Или догадывался. В девяносто девятом году, сразу после окончания активной фазы бомбардировок, когда международные организации наводнили Косово, наша Контора провела несколько операций по изъятию документации, которая могла бы скомпрометировать наших людей. Одну из таких операций курировал лично Полковник. Другую — я, хоть и не напрямую, а через связных. И я помнил, что некоторые документы считались утерянными. Вот, значит, как они «потерялись». Их спрятали. На двадцать пять лет.

Никола выложил на стол ксерокопию списка. Я смотрел на фамилии. Большинство были мне незнакомы — скорее всего, местные, сербские или албанские. Но одна фамилия резанула глаз, как осколок стекла, на который наступаешь босой ногой в темноте. Фамилия была русская. И я её знал.

— Скажите мне вот что, — произнёс я, не отрывая глаз от списка. — Вы понимаете, что эти документы — не просто история? Что если они всплывут сейчас, начнётся международный скандал? Будут запросы, расследования, возможно, даже суды. И не только над сербами или албанцами. Здесь есть наши.

— Понимаю, — тихо ответил Никола. — Именно поэтому я здесь. Профессор Петрович сказал: «Поезжай к русскому. Он знает, как обращаться с такими вещами. Он либо поможет, либо остановит — но в любом случае не даст злу распространиться». Он ещё сказал какую-то странную фразу про борщ, но я её не запомнил. Извините.

— Ничего, — я махнул рукой. — Борщ — это наше всё. Когда-нибудь я вам объясню.

— Так вы поможете? — с надеждой спросил он.

Я помолчал, разглядывая список. Потом встал, подошёл к окну и долго смотрел на мокрый снег за стеклом. Помочь. Что значит помочь? Отдать документы в Гаагу? Передать журналистам? Или, наоборот, похоронить их так же, как двадцать пять лет назад похоронили оригиналы? Выбор, как всегда, был за мной. И, как всегда, каждый вариант был по-своему плох.

— Я помогу, — сказал я наконец. — Но не так, как вы думаете. Я не буду публиковать эти документы. И вы не будете. Потому что, если они выйдут сейчас, без подготовки, их просто объявят фейком. У тех, кто в списке, достаточно ресурсов, чтобы переписать реальность. Вы удивитесь, но за двадцать пять лет ничего не изменилось. Информационная война всё та же, только скорость выше. Если мы хотим, чтобы правда сработала, нужно подготовить почву.

Никола слушал, не перебивая. Он был из тех редких молодых людей, которые умеют слушать — качество, которое я ценю выше ума. Ум без умения слушать — это как турка без кофе: красиво, но бесполезно.

— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.

— Для начала я свяжусь с одним человеком. Тем, кто когда-то работал с этими документами с другой стороны. Он должен знать, что копии нашлись, и что они у нас. Не для того, чтобы шантажировать — для того, чтобы предупредить.

— Предупредить о чём?

— О том, что правда не сгорела. Что она лежит у меня на столе. И что, если кто-то захочет снова развязать войну на Балканах, эта правда выйдет наружу и ударит по всем, включая тех, кто считает себя в безопасности.

Никола задумался. В его глазах я видел борьбу: юношеский максимализм, требующий немедленного разоблачения, против холодного расчёта, который я ему предлагал. Наконец он кивнул.

— Хорошо. Я доверяю вам. Профессор Петрович сказал, что вы — единственный, кто может принять правильное решение.

— Профессор Петрович, видимо, большой оптимист, — заметил я, и Никола впервые за весь разговор улыбнулся.

Следующие два часа мы провели за разбором документов. Я вооружился лупой — зрение уже не то, что в девяносто девятом, когда я мог читать микрошрифт без очков, — и начал методично изучать каждый лист. Никола комментировал детали, которые были мне неизвестны: географические названия, имена местных полевых командиров, обстоятельства событий. Постепенно вырисовывалась картина, от которой мне становилось нехорошо. Не потому, что я узнал что-то новое о войне — война всегда грязна, и это не новость. А потому, что я узнал кое-что новое о людях, с которыми работал бок о бок много лет.