Валери Д – Режим ожидания. Честь имею 3 (страница 4)

Дверь открылась до того, как я успел постучать. Полковник стоял на пороге — высокий, сутулый, в старом свитере с высоким горлом и в очках, которые он носил только дома. Очки придавали ему неожиданно интеллигентный вид — что-то среднее между профессором и отставным судьёй. Но глаза из-под очков смотрели с прежней остротой, и я сразу понял: он уже знает.

— Заходи, — бросил он и развернулся, уходя в глубину дома. — Кофе будешь?

— С корицей, — уточнил я, и он хмыкнул.

Внутри пахло дровами, старыми книгами и чем-то ещё — чем-то, что я не мог определить, но что напоминало мне кабинет без окон. Может быть, сам Полковник носил этот запах с собой, как метку профессии. Мы прошли в гостиную, где горел камин и стояли два кресла друг напротив друга. На столике между ними — турка, две чашки, сахарница и баночка с корицей. Меня ждали.

— Садись, — Полковник указал на кресло и сам опустился напротив. — Рассказывай. Только без предисловий. Я знаю, что ты пришёл не просто так.

Я сел, поставил трость рядом и выложил на стол ксерокопии, которые оставил Никола. Полковник взял их, пробежал глазами. Его лицо не изменилось — оно никогда не менялось, даже когда он узнавал неприятные новости. Но что-то в его пальцах, держащих бумагу, дрогнуло. Совсем чуть-чуть.

— Где ты это взял? — спросил он.

— У одного сербского историка. Он нашёл эти документы в архиве «Балканского мониторинга», который считался утерянным. И в этих документах — список людей, которые находились в Косово в девяносто девятом. Среди них — наш бывший коллега.

— Знаю, — коротко ответил Полковник, и я вздрогнул. — Я знаю, кто там был. И знаю, что эти документы существуют. Я думал, их уничтожили ещё тогда.

— Кто?

— Я, — он отложил бумаги и снял очки. Без них его лицо сразу стало старше и жёстче. — Вернее, не я лично, а по моему приказу. Но, как видишь, не всё получилось.

— Почему вы не сказали мне тогда?

— Потому что ты был молод, глуп и верил в справедливость, — он посмотрел на меня в упор. — Ты думал, что если узнаешь правду, то сможешь что-то изменить. А правда была такова, что изменить ничего было нельзя. Только навредить. И я решил тебя не втягивать.

В камине треснуло полено, и искры взметнулись вверх. Я смотрел на Полковника, с которым проработал почти тридцать лет, и понимал, что не знаю о нём, наверное, самого важного.

— Расскажите сейчас, — сказал я тихо. — Всё. Что там произошло на самом деле?

Полковник помолчал, потом налил себе кофе — без корицы, он никогда её не признавал, — и начал говорить. Его голос звучал ровно, как будто он читал отчёт, но интонация выдавала усталость, которую он копил двадцать пять лет.

— В апреле девяносто девятого, когда НАТО начало бомбить Югославию, у нас в Конторе была задача: отслеживать, куда падают бомбы и кто за это отвечает. Неофициально, разумеется. Официально мы только «консультировали». Но на деле в Косово работала наша группа. Твои бывшие коллеги. Они собирали информацию о целях, о потерях, о перемещениях войск. И передавали нам.

— Я знаю, — сказал я. — Я сам правил их сводки.

— Да. Но ты не знаешь, что они делали помимо сводок. — Полковник взял один из ксерокопированных листов. — Вот этот человек, твой ровесник, — назовём его Сергей. Он был старшим группы. Опытный, хладнокровный, умелый. Но у него была одна особенность: он ненавидел албанцев.

— Ненавидел?

— Да. Не просто как противников, а как народ. У него там погибли друзья — ещё в начале девяностых, в Боснии. С тех пор он считал, что все албанцы — террористы или их пособники. Когда начались бомбардировки, он решил, что это его шанс на возмездие.

Я слушал, и внутри меня всё сжималось. Сергей. Я помнил его — высокого, широкоплечего, с вечной усмешкой и глазами, которые никогда не смотрели прямо. Мы вместе стажировались у Меринова, сидели за одним столом в столовой. Он рассказывал анекдоты, и все смеялись. А потом он исчез из моего поля зрения, и я решил, что его просто перевели в другое управление.

— Он начал действовать на свой страх и риск, — продолжал Полковник. — Передавал натовским самолётам ложные координаты — якобы места скопления сербских войск, а на деле — мирные объекты. Албанские деревни, где, по его данным, прятались боевики. Несколько раз его наводки приводили к ударам, после которых гибли люди. Не десятки, но всё же.

— Вы знали? — мой голос прозвучал глухо.

— Узнал не сразу. Когда информация дошла до меня, было уже поздно — несколько эпизодов произошли. Я доложил наверх. Наверху решили его отозвать, но тихо, без скандала. Потому что, если бы это всплыло, пострадала бы репутация всей Конторы. Его вернули в Москву, понизили в звании, отправили на канцелярскую работу. А документы о расследовании приказали уничтожить.

— И вы уничтожили?

— Почти, — Полковник горько усмехнулся. — Одна копия, как теперь выясняется, уцелела. Я не знал, что она где-то хранится. Тот, кто её спрятал, видимо, решил, что правда когда-нибудь пригодится.

— И что теперь?

— Теперь, — он вернул мне документы, — решать тебе.

— Мне? — я поднял брови. — Это ваш грех. Почему я?

— Потому что я стар, — сказал он просто. — И потому что я уже принял своё решение двадцать пять лет назад. Я выбрал молчание. Тогда мне казалось, что это правильный выбор. Теперь — не знаю. Ты спросил утром, мучает ли меня совесть. Да, мучает. Но не настолько, чтобы я начал действовать сейчас. А ты другое дело. Ты ещё можешь.

В комнате повисла пауза. Я смотрел на огонь в камине и думал. Полковник, которого я считал оплотом цинизма, оказался человеком, несущим на себе груз старых грехов. И эти грехи теперь переходили ко мне. Не по праву, а по наследству.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я разберусь.

— Я знал, что ты так ответишь, — Полковник впервые за всё время улыбнулся — устало, но почти тепло. — Ты всегда был дураком. Но порядочным дураком.

Я хотел что-то возразить, но понял, что это почти комплимент, и промолчал. Мы допили кофе, поговорили ещё немного — о погоде, о коте, о том, что Анна теперь стала моей негласной помощницей. Полковник слушал и кивал, и я видел, что он, в сущности, рад. Не тому, что архив всплыл, а тому, что у него есть преемник. Не по должности — по духу.

Уходя, я остановился в дверях и спросил:

— Сергей... он ещё жив?

— Жив, — ответил Полковник. — На пенсии, как и мы. Живёт в Москве, на старом месте. Но я бы не советовал тебе к нему идти.

— Почему?

— Потому что он не раскаивается. Он до сих пор считает, что делал правое дело. И если он узнает, что у тебя есть эти документы... — Полковник не закончил фразу. Я понял без слов.

Я вышел в морозный лес и долго шагал к станции, не оборачиваясь. За спиной оставалась дача с горящим окном, человек, который знал слишком много, и история, которая ждала своего часа. А впереди — Москва, Сергей и решение, которое нужно принять.

Вернувшись домой, я застал Анну за ноутбуком. Она, как всегда, работала.

— Как съездили? — спросила она, поднимая голову.

— Плохо, — честно ответил я. — Но теперь я знаю всё. Или почти всё. Нужно найти одного человека. И я даже знаю, с чего начать.

Я сел за стол и набрал номер Аркадия Барклаева. Кто-кто, а он, со своей дурацкой способностью запоминать ненужные детали и вездесущей наивностью, мог помнить то, что другие предпочли забыть. Трубка долго гудела, потом раздался щелчок, и знакомый жизнерадостный голос, от которого я когда-то мечтал избавиться, а теперь почти обрадовался, прокричал в ухо:

— Алло! Кто это?! О, ты! Неужели соскучился?! Я как раз писал новый репортаж! Про коррупцию в жилищном управлении Бирмингема! Представляешь, они воруют даже лампочки!

— Аркадий, — прервал я его, — мне нужна твоя помощь.

— Моя?! — он, кажется, искренне удивился. — Ну, ты даёшь! После стольких лет! Что случилось?

— Ты был в Косово в девяносто девятом, — сказал я. — И ты там снимал всё подряд. Мне нужно, чтобы ты вспомнил одного человека. Русского. Он был там под видом журналиста.

— Русского? — на том конце повисла пауза. Потом голос Аркадия изменился — стал серьёзнее. — Знаешь, я помню одного. Здоровый такой, с усами. Он всё время крутился возле албанских деревень. Я ещё удивлялся — что ему там делать? Мы пересекались пару раз. Он мне не понравился. Мрачный был. Но я тогда подумал — может, у человека просто характер...

— Аркадий, — сказал я, — ты сейчас где?

— В Лондоне. А что?

— Я тебе пришлю билет. Прилетай в Москву. Дело есть. Серьёзное.

— Серьёзное? — его голос снова зазвенел энтузиазмом. — Ну, наконец-то! А то я уже заскучал! Только давай так — я прилечу, но ты меня покормишь. У тебя там борщ ещё остался?

Я хмыкнул и обещал ему борщ. Потом положил трубку и повернулся к Анне:

— Ну вот. Теперь у нас будет свидетель.

— Свидетель с интеллектом семилетнего ребёнка, — заметила Анна.

— Именно поэтому он идеален, — ответил я. — Никто не заподозрит, что он что-то знает. А он знает. Просто сам не понимает, что знает. Наша задача — помочь ему понять. А потом — найти Сергея. И задать ему один простой вопрос.

— Какой?

— Зачем? Всего лишь «зачем». И по его ответу я пойму, что делать дальше. Потому что правда, которую мы нашли, — это не молоток. Это зеркало. И тому, кто в него посмотрится, может не понравиться отражение.

За окном светало. Кот спрыгнул с подоконника и отправился к миске — видимо, решил, что раз буря пока не началась, можно и подкрепиться. Я последовал его примеру: налил себе свежего кофе и сел писать расшифровку дня. Аркадий прилетит завтра, Сергей всё ещё где-то в Москве, а Полковник остался на своей даче со своим молчанием. А у меня на столе лежит список фамилий, которые отказываются гореть. И я, кажется, начинаю понимать, что значит «оператор реальности». Это тот, кто решает, какая реальность будет завтра. И платит за это свою цену.