Валери Д – Иллюзия (страница 3)

И только один парень, Лин, сказал ей сегодня: «Мне это нравится». Почему-то эта фраза грела сильнее, чем чай с мёдом.

Алиса выключила телевизор, когда диктор с улыбкой произнёс: «Счастье — это выбор каждого из нас».

— Нет, — сказала она пустой комнате. — Счастье — это когда тебе не нужно врать.

Мать ничего не ответила. Она уже тихонько посапывала, уронив голову на плечо. А за окном начинался новый вечер в Зареченске — городе, который настойчиво притворялся, что он нормальный, а на самом деле давно уже сдал билеты на поезд под названием «Реальность».

Алиса достала телефон и увидела сообщение от неизвестного номера: «Ты уволена. Я знаю. Приходи завтра в 18:00 в старый клуб. Здесь есть работа для тех, кто не боится правды. Лин».

— А вот это уже интересно, — прошептала Алиса.

Она не могла знать, что это сообщение — первый шаг в лабиринт, из которого не будет выхода. Что Лин, этот странный парень с тёмными глазами, окажется опаснее, чем Мохов. И что её дар — не проклятие, а ключ к тайне, которую Зареченск хранил тридцать лет. Но обо всём по порядку.

За окном моросил дождь. Провинция засыпала, укрывшись одеялом лжи, и только в одной квартире на третьем этаже девушка с серыми глазами поняла: завтра начнётся что-то по-настоящему серьёзное.

Глава 2.

Старый клуб в Зареченске был памятником архитектурной мысли семидесятых годов, которая, как известно, сводилась к двум принципам: «подешевле» и «попрочнее». Здание напоминало серый бетонный куб, в котором когда-то кипела жизнь — кружки, танцы, киносеансы и, как шептались старухи, «непристойности в гримёрках». Теперь клуб стоял заброшенным, но не до конца — какой-то предприниматель снял второй этаж под офис, и местные ходили слухи, что там то ли букмекерская контора, то ли секта, то ли, то и другое вместе.

Алиса подошла к клубу ровно в восемнадцать ноль ноль. Октябрьский вечер встретил её ледяным ветром, который выдувал последнее тепло из недолжного пальто. Она пожалела, что не взяла шапку, но шапка портила причёску, а причёска, как известно, в Зареченске была единственным оружием женщины против серости мира.

Дверь оказалась не заперта. Алиса толкнула её и попала в маленький тёмный холл, пахнущий плесенью и старыми сигаретами. Слева — лестница наверх, выложенная кафельной плиткой, которая помнила ещё ботинки пионеров. Справа — огромное зеркало в трещине, похожее на карту незнакомой реки.

— Ты пришла, — раздался голос сверху. Лин стоял на лестничной площадке, прислонившись к перилам. Он был в простой чёрной водолазке и джинсах, и выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Провинциальный демон». — Я думал, ты струсишь.

— А надо было? — Алиса начала подниматься. Каблуки цокали по плитке, и этот звук в пустом здании казался почти неприличным.

— Мохов — тот ещё фрукт. После увольнения обычно люди бегут из города, а не на встречи с незнакомцами.

— Я не из пугливых, — Алиса поравнялась с ним. — И потом, у меня один вопрос: откуда у тебя мой номер?

Лин усмехнулся и пошёл вдоль коридора, жестом приглашая следовать за ним.

— В Зареченске все знают всех, — бросил он через плечо. — Номер телефона — это не тайна. Тайна — это человек.

— Звучит как реклама плохого детектива, — парировала Алиса, но всё же пошла.

Коридор второго этажа был длинным, с высоким потолком, на котором кое-где сохранились лепные розетки. По стенам висели афиши — старые, пожелтевшие, с фильмами, которых никто уже не помнил. «Москва слезам не верит», «Раба любви», какая-то чёрно-белая комедия с непроизносимой фамилией режиссёра. В конце коридора Лин остановился перед дверью с табличкой «ООО Контакт».

— Это что, фирма по производству контактов? — спросила Алиса, вспомнив местный анекдот про то, как в Зареченске одна контора выпускала «электрические контакты» для оборонки, а на поверку оказалось, что они точили болванки для заборов.

— Не угадала, — Лин открыл дверь. — Заходи.

Внутри оказалась не контора, а скорее уютная, обшарпанная квартира — бывший актовый зал, перегороженный фальшстенами. Мебель была старой, но добротной: кожаный диван, поцарапанный временем и кошками, огромный письменный стол, заваленный бумагами, и несколько стульев разного калибра. На стене висела карта Зареченска с разноцветными булавками. Окна выходили на пустырь, где когда-то обещали построить торговый центр, но построили только котлован, который теперь круглый год наполнялся дождевой водой.

В комнате уже кто-то был. За столом сидел мужчина лет за пятьдесят, с густой седой шевелюрой и очками в толстой оправе. Он что-то писал в блокноте и поднял голову только тогда, когда Алиса кашлянула.

— А, это и есть та самая девочка? — спросил он Лина, не сводя с Алисы глаз. — Которая Мохову правду в глаза сказала?

— Она самая, — Лин кивнул и пододвинул Алисе стул. — Знакомьтесь, это Аркадий Борисович. Наш скажем так, идеолог.

— Можно просто Аркадий, — мужчина протянул руку. Пожатие было сухим и цепким, как у преподавателя, привыкшего ставить двойки. — А вы, насколько я знаю, Алиса Самойлова, дочь Людмилы Николаевны, работавшей уборщицей в школе.

— Вы и мою маму знаете? — удивилась Алиса.

— Я в Зареченске знаю каждого, кто не боится говорить правду, — Аркадий откинулся на спинку стула. — А таких у нас — по пальцам пересчитать. Вы — одна из них. Поэтому и сидите сейчас здесь, а не дома на диване перед «Пусть говорят».

— Я не смотрю «Пусть говорят», — машинально поправила Алиса. — Там слишком много лжи.

Аркадий и Лин переглянулись. Лин улыбнулся — не насмешливо, а как-то тепло, что ли.

— Отлично, — сказал он. — Значит, мы правильно сделали, что пригласили.

— Так что за работа? — спросила Алиса, чувствуя себя неуютно под их взглядами. — Вы мне в сообщении написали, что есть работа для тех, кто не боится правды. Я безработная, денег нет, мать больная, так что не томите.

Аркадий вздохнул, снял очки и принялся их протирать тряпочкой.

— Работа, Алиса, неофициальная. И опасная. Вы наверняка слышали про то, что в нашем городе происходит странное: люди исчезают, но полиция не ищет. Дела закрывают за недостаточностью улик. Свидетели молчат. А те, кто начинает копать — будь то журналист или просто активный гражданин, — либо уезжают в областной центр, либо попадают в больницу.

— Вы про Плотникова? — спросила Алиса. Фамилия сама выскочила из памяти. Павел Плотников, местный блогер, который вёл канал о коррупции в администрации. Полгода назад он на своём канале выложил ролик о том, как Мохов продаёт муниципальную землю по заниженным ценам своим друзьям. А через неделю Плотникова сбила машина на пешеходном переходе. Виновник — пьяный водитель, пенсионер, который якобы не справился с управлением. Пенсионер получил условный срок, Плотников остался инвалидом и сейчас живёт где-то в деревне.

— Да, — кивнул Аркадий. — И не только Плотников. Ещё был Семёнов, редактор газеты. Был Петрова, активистка из общества защиты леса. Все они задавали вопросы, на которые не следовало отвечать.

— И вы думаете, это Мохов? — спросила Алиса, хотя сама уже не сомневалась.

— Мохов — лишь вершина, — Лин подошёл к карте и ткнул пальцем в красную булавку в центре города. — Это здание администрации. От него расходятся синие булавки — это бизнесы, которые принадлежат Мохову или его людям. Жёлтые — это дома, где живут те, кто ему должен. Зелёные — это подкупленные полицейские и чиновники.

Алиса посмотрела на карту. Красных было мало, синих — десятки, жёлтых — сотни, зелёных — тоже немало. Но её взгляд привлекли чёрные булавки. Их было восемь.

— А чёрные? — спросила она.

— Чёрные — это те, кто исчез или погиб при невыясненных обстоятельствах, — тихо ответил Аркадий. — И только одно дело из восьми было раскрыто. Официально. Остальные — висят.

— И вы собираетесь это расследовать? — Алиса перевела взгляд с карты на Лина. — Кто вы? Полиция? Журналисты?

— Ни то и ни другое, — Лин усмехнулся. — Мы простые горожане, которым надоело жить в дерьме и делать вид, что это шоколад. Аркадий — бывший учитель истории, ушёл из школы, когда ему запретили рассказывать правду о местных событиях. Я программист, работаю удалённо на одну фирму в Питере. И есть ещё несколько человек, которых мы тебе позже представим, если ты согласишься.

— На что согласиться?

— На работу, — сказал Аркадий. — Мы хотим, чтобы ты помогла нам собирать информацию. Ты видишь людей насквозь, Алиса. Ты чувствуешь, где ложь, а где правда. Это уникальный дар, и мы хотим использовать его, чтобы наконец открыть глаза городу.

Алиса засмеялась. Сначала тихо, потом громче.

— Вы серьёзно? — спросила она, вытирая выступившие слёзы. — Вы меня принимаете за экстрасенса? Я не вижу будущее, гадать не умею. Просто чувствую, когда человек врёт. Это не суперспособность, это ну, как обострённый слух. У кошек тоже острый слух, но они не раскрывают преступления.

— Обострённый слух, — задумчиво повторил Лин. — А ты когда-нибудь пробовала его тренировать? Использовать намеренно?

Алиса замерла. Она действительно никогда не пыталась. Свой дар — или проклятие — она воспринимала как неизбежное зло, как близорукость или непереносимость лактозы. Это просто было частью её, она научилась с ним жить, но не управлять.

— И как это сделать? — спросила она, постепенно переставая смеяться.