Валери Д – Иллюзия (страница 2)

— Я спросила, не нужен ли ей телефон социальной службы, — пожала плечами Алиса. — Вдруг она захочет помогать неимущим?

— Ты издеваешься? — Светлана Павловна подошла так близко, что Алиса почувствовала запах чеснока. — Илья Викторович будет недоволен.

— А какое Илье Викторовичу дело до Киры Эдуардовны? — искренне удивилась Алиса.

Ответом было злое шипение и удаляющаяся спина заведующей. Алиса вздохнула и принялась пересчитывать мелочь в кассе. Она знала, что рано или поздно её дар — или проклятие, называйте как хотите — доведёт до беды. В маленьком городе правду не любят. Правда — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто собирается уезжать.

Алиса, между прочим, собиралась. Но каждый раз, когда она думала о большом городе, о Питере или Москве, кто-то из этих людей — с сосисками, тушёнкой и тоской в глазах — говорил ей что-то, что прирастало к сердцу, как репей. И она оставалась. Пока оставалась.

В обед, когда в магазине образовалось затишье (все нормальные люди в Зареченске либо спали после работы, либо пили — тоже после работы), Алиса вышла на крыльцо подышать. Дышать, правда, было нечем — городская свалка, находившаяся с подветренной стороны, напоминала о себе фирменным амбре, смесью гнилых яблок и невывезенных покрышек. Но даже этот запах казался Алисе честнее той фальшивой вежливости, что царила внутри.

Она достала телефон — старенький «Самсунг», видавший лучшие дни — и открыла фотографию. На ней был её отец, которого она почти не помнила. Он умер, когда ей было пять. Никакого героического подвига, никакой трагической аварии — просто инфаркт в гараже, когда он возился с проклятой «Нивой». Ему было тридцать семь. Мать, Людмила Николаевна, после этого как-то съёжилась, перестала смеяться в голос, стала бояться громких звуков и разучилась мечтать. Она работала в той же школе, что и Николай Степаныч, — уборщицей. Её зарплаты хватало на лекарства для больных ног и на скудную еду. Алисина зарплата кассира шла на то, чтобы платить за квартиру и иногда баловать мать чем-то вкусным.

— Самойлова! — гаркнули из дверей. — Обед кончился, заходи!

Алиса спрятала телефон и покорно двинулась внутрь. За свою жизнь в Зареченске она усвоила одно правило: не высовывайся. Но её проклятое чутьё, её способность видеть чужую боль и говорить о ней вслух превращали это правило в такое же недостижимое счастье, как для местных алкашей — коньяк «Курвуазье».

Когда в четыре часа появился Илья Викторович Мохов собственной персоной, Алиса поняла: Светлана Павловна настучала.

Мохов был одет в камуфляжную куртку (хотя в лесах Зареченска водились только комары мутанты и грибники с ишемией), джинсы и ботинки, которые могли бы прокормить семью беженцев месяц. За ним топтались двое помощников с одинаковыми лицами, похожими на масляные блины — плоские и невыразительные.

— Алиса, — Мохов улыбнулся, оскалив золотые зубы. — Привет, красавица. Как жизнь молодая?

— Ничего, Илья Викторович, — ответила Алиса, глядя ему в глаза. — Живу потихоньку.

Мохов наклонился к ней через кассу так близко, что Алиса почувствовала запах дорогого одеколона и недорогого перегара.

— А почему, Алиса, у нас в магазине некоторые покупатели жалуются, что ты им всякую фигню про социальные службы предлагаешь? — его голос был ласковым, как у удава перед тем, как он начнёт глотать кролика.

— Просто спросила, — Алиса почувствовала, как её чутьё включилось на полную мощность, и в голове зазвучал неприятный сигнал тревоги.

Мохов. Она увидела Мохова. Не его дела и не его тайны — нет, этот человек был защищён целым слоем самодовольства и власти, как бункер бетоном. Но она увидела кое-что другое. Под этой накачанной грудью, под этой дубовой курткой, под этими перстнями сидела старая, как мир, неуверенность. Мохов боялся. Не просто боялся — он панически опасался потерять контроль. Контроль над городом, над людьми, над каждой чёртовой мелочью, включая улыбку кассирши в его магазине. И эта его зависимость от контроля была настолько сильна, что делала его одновременно могущественным и жалким. Как паук, который свил паутину на весь дом, а сам дрожит от каждого сквозняка.

— Знаешь, — тихо сказал Мохов, — я тебя предупреждаю по-хорошему, по-соседски. Ты девочка умная, неглупая. Могла бы устроиться ко мне в контору. Секретаршей, например. С нормальной зарплатой. — Он подмигнул. — Но характер у тебя, Алиса, дрянной. Слишком много вопросов задаёшь. А в нашем городе вопросы задают только те, кто готов услышать ответы. Ты готова?

Алиса молчала.

— Я не расслышал, — Мохов уже не улыбался.

— А какие ответы? — неожиданно для самой себя спросила Алиса. — Что вы контролируете мэра? Что полиция ест у вас с руки? Что вы решаете, кому жить в этом городе, а кому — убираться к чёртовой бабушке? Это и так все знают.

В магазине повисла тишина. Даже дядя Витя проснулся и вытаращил глаза. Светлана Павловна побелела как мел. Охранники за спиной Мохова зашуршали куртками.

Мохов рассмеялся. Громко, неестественно, как по заказу.

— Молодец! — сказал он, хлопнув ладонью по кассе. — Смелая. Я таких люблю. Значит, так, Алиса. Ты с сегодняшнего дня уволена.

— За что? — спросила Алиса, хотя знала, за что.

— За нарушение трудовой дисциплины, — Мохов повернулся к Светлане Павловне. — Оформишь. Выдать расчёт. До свидания, красавица.

Он вышел так же внезапно, как и появился. Светлана Павловна со злорадной усмешкой принялась оформлять бумаги. Алиса сняла форменный фартук (ужасный, оранжевый, с жирным пятном от кетчупа) и положила его на кассу.

Выходя из магазина, она столкнулась в дверях с парнем. Невысоким, но поджарым, с русой чёлкой, падавшей на глаза, и тёмными глазами, которые почему-то показались Алисе знакомыми. Парень нёс ящик с минералкой.

— Осторожнее, — буркнул он, пропуская её.

— Спасибо, — ответила Алиса.

Она уже сделала шаг, когда парень окликнул её:

— Слышал, ты при всех отбрила Мохова?

Алиса обернулась.

— Это городской сплетни, что ли? Уже разнеслось?

— Город маленький, — пожал плечами парень. — Ты смелая, но глупая. Он тебя теперь не успокоится, пока из города не выживет.

— А ты кто, спасатель? — насмешливо спросила Алиса.

— Я Лин, — сказал парень, и в его улыбке мелькнуло что-то от той самой правды, которую Алиса так любила и ненавидела. — А ты — Алиса Самойлова, которая видит людей насквозь и умудряется Изза этого терять работу. Знаешь, а мне это нравится.

— Что именно?

— Что ты не боишься. Или боишься, но делаешь. В провинции это на вес золота.

Лин поставил ящик на пол, протянул руку. Алиса пожала её. Ладонь у него была тёплая и шершавая, как наждак.

— Ладно, спаситель, — сказала она, высвобождая пальцы. — Если выживу, буду знать, к кому обратиться.

— А я серьёзно, — крикнул он вдогонку. — Если что, я в старом клубе. Там весь второй этаж. Спросишь: «Лина» — любой скажет.

Алиса махнула рукой и зашагала домой, в панельную пятиэтажку на улице Мира, которая не видела мира со дня постройки в семидесятых. Настроение было отвратительное. Без работы, с матерью инвалидом, с врагом в лице местного царька. И с этим дурацким даром, который не приносит ничего, кроме неприятностей.

Темнело рано — приснопамятное октябрьское свойство. Фонари горели через один, как будто экономили электричество для лучших времён. Лужи замерзали, превращаясь в ледяные пятна с вкраплениями мусора. Алиса шла и думала: почему правда в Зареченске всегда воспринимается как личное оскорбление? Почему люди готовы врать себе о счастливом браке, о нормальной работе, о том, что «всё хорошо», пока всё действительно не разваливается на части?

Она вошла в подъезд, пропахший мочой и сигаретным дымом, поднялась на третий этаж, открыла дверь ключом, который вечно заедал.

— Мам, я дома, — сказала Алиса, скидывая куртку.

— Привет, дочка, — раздалось из комнаты. Людмила Николаевна сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела телевизор. На экране местный канал вещал: «Зареченск — город добрых соседей. У нас самая низкая преступность в области, самые ухоженные дворы и самая дружная администрация!».

— Слышала новость, — усмехнулась Алиса, кивнув на телевизор. — Значит, у нас буйное цветение лжи в этом году.

— Ты чего какая кислая? — спросила мать, отрываясь от экрана. — Опять на работе?

— Меня уволили, — выпалила Алиса и села на диван, уронив голову на колени матери.

Людмила Николаевна не ахнула, не всплеснула руками. Она погладила дочь по голове, как когда та была маленькой, и спокойно сказала:

— Значит, не судьба. Найдешь что-то другое.

— Мам, я Мохову в лицо сказала, что он всех тут купил. Мне теперь никуда не устроиться.

— А зачем ты ему это сказала?

— Потому что это правда.

— Дочка, — мать вздохнула. — В Зареченске правда не нужна. Здесь нужна ложь, которая помогает выжить. Ты же видишь всех насквозь. Но зачем ты это говоришь вслух?

— Не могу молчать, — прошептала Алиса. — Когда вижу, что человек страдает, а никто не поможет я не могу.

— Тебе бы в психологи, — усмехнулась мать. — Или в святые.

— Святые в провинции не выживают, — ответила Алиса. — Их сжигают. Или делают из них местных дурачков.

Она подняла голову, посмотрела в окно. За стеклом темнота сгущалась, фонарь напротив подъезда мигал, будто подавал сигнал SOS. Где-то в этой темноте жил Мохов со своей властью, Кира со своими синяками, Николай Степаныч со своим портвейном, и сотни других людей, которые привыкли врать так долго, что забыли, как выглядит правда.