Валери Бенаим – Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц (страница 34)

– Вы не думали, что это может быть началом отношений по переписке?

– Ни секунды! В конце концов я решилась ответить… Потом он ответил мне, потом я ему и так далее… [Молчит и улыбается.] Мы переписывались целый год! Вначале, в первом письме, он говорил о всяких простых вещах. У него был обаятельный стиль, все было очень правильно и хорошо изложено. В первом письме, кроме всяких общих слов, я объяснила, что сейчас живу в Париже. […] Он ответил, и так наша переписка стала уже более интересной. А потом в один прекрасный день он сообщил, что ему дали разрешение. Я подумала, что между нами что-то происходит. Я могла поехать в Турин и пообедать с ним, меня это ни к чему не обязывало… Возможно, в глубине души я скучала… и заняться все равно было особо нечем.

Удивительно. Этот Марчелло, который, безусловно, заинтересовал ее, но не то чтобы потряс, вдруг вошел в ее жизнь благодаря простому письму. Что за тайная алхимия тут виной?

В тот период жизни у Софии не было спутника, сын уже вырос. Я спрашиваю, не обманывала ли она себя в какой-то мере.

– Нет, честно, нет. Это все та же вечная история «плохих парней» и мое любопытство, потребность понять, почему они такие, узнать, что произошло. Нечто среднее между чистым любопытством и синдромом матери Терезы… В общем, я поехала в Турин и рассказала обо всем режиссеру и продюсеру, посвятила их в свою тайну. Мой друг-режиссер сказал, что это здорово. Продюсер был иного мнения – он очень встревожился.

Итак, два ее близких друга отреагировали совсем по-разному. Один считал это опасным, а второй ободрял.

– Я поехала в Турин, – продолжает она. – Марчелло можно было выходить, но с «нянькой», с кем-то вроде компаньона, это был очень милый пожилой господин. Мы пошли обедать, прогулялись по парку Валентино – крупнейшему в Турине, – а этот бедный компаньон тащился в нескольких шагах позади нас. И мы без конца говорили! Что меня тогда в нем поразило – и это было очень важно, – он меня не боялся! В то время мне по работе и в жизни попадались сплошь мужчины, которые меня опасались, потому что я сильная женщина. А он – нет.

Вот это доверие! Вообще-то, это ему следовало переживать о том, как бы не напугать эту женщину – ему, приговоренному к 20 годам тюрьмы. А вместо этого она удивляется и радуется, что не пугает его!

– Да, он не боялся меня, и я этому радовалась. Разговор, прогулка – все было так естественно, даже немного странно, насколько естественно, – как будто все так и должно быть. Мы поговорили обо всем на свете, я даже сказала: «Если мы продолжим вот так видеться, учти, что я старше тебя». У нас 20 лет разницы. Он сказал, что ему все равно. А я не знала, все равно ли мне. И тут он произнес целую речь, чтобы объяснить, почему ему все равно… – Она улыбается.

Удивительнее всего отрешенность Софии. Она ни разу не упомянула об особом статусе Марчелло. Стоит ли напоминать, что у него, вероятно – и даже определенно, – руки в крови? У меня возникает чувство, что для нее это что-то почти анекдотичное. Почему она не обсуждает с ним его заключение, преступление, которое он совершил, и тот факт, что он внутри, а она снаружи?

– Я действительно не воспринимала его как заключенного. Я видела мужчину – прекрасно воспитанного, с правильной речью, веселого, умного и образованного. Скорее я задавалась вопросом, почему он оказался в такой ситуации. Он вполне мог бы пойти по другой дороге… Потом я вернулась в Париж. Мы продолжали переписываться до получения второго разрешения.

София не из тех, кто будет выворачивать душу или рассказывать всю жизнь в подробностях, она излагает события конкретно, без лишнего лиризма. Но мне интереснее узнать о ее переживаниях, о ее чувствах. Итак, между первым разрешением, с обедом и прогулкой в парке, и вторым она вернулась в Париж. Но в каком состоянии? Говорила ли она себе в тот момент, что играет с огнем и что ее жизнь рискует покатиться кувырком, что ей нужно образумиться? Или, наоборот, пребывала на седьмом небе от счастья, влюбившись без памяти и не заботясь о последствиях?

– Нечто среднее. Он мне очень нравился. С одной стороны, я думала, что это неразумно, а с другой – говорила себе: «А почему бы и нет, в конце концов, я ни перед кем не обязана отчитываться». А потом было второе разрешение. На этот раз Марчелло имел право на пребывание в квартире, которую предоставляют, когда заключенный получает целые выходные на воле. Мой друг-продюсер, который все так же был настроен скептически и волновался, настаивал, что мне нужен водитель, чтобы отправиться в этот самый дом для отпущенных на выходные.

– Вам не было страшно оказаться в одном доме с этим мужчиной?

– Вообще нет. Я ему доверяла, будто знала его всю жизнь. Это было невероятно. Марчелло навел порядок в квартире, приготовил еду, он очень хорошо готовит. Он не знал, как еще доставить мне удовольствие! В общем, во время этого второго разрешения мы впервые провели ночь вместе. Единственное, чего я боялась, – что немного толстовата…

Вспоминая ту первую ночь, София стирает из своей истории – может, неосознанно, может, нет – решетки и особые обстоятельства. В итоге она рассказывает мне банальную историю первой ночи любой пары. Она описывает то, что довелось переживать многим: чувства женщины, которая беспокоится из-за своей фигуры, мужчины, который накрывает стол для романтического ужина и готовит для любимой. Она стирает задний план, там, где тюрьма и заключение. Она подтверждает это и сама, удивляясь: «Да, так странно… Это все-таки заключенный, преступник, но да, я все воспринимала именно так. На следующий день мы с Марчелло позвали обедать двух актеров-заключенных, у которых тоже было разрешение. Так все и началось. Разрешения, визиты, разрешения, визиты, разрешения, визиты…»

Я спрашиваю ее о друзьях, которых она посвятила в эту тайну. В Италии только ее коллеги, режиссер и продюсер, были в курсе. А во Франции?

– На тот момент почти никто не знал. Я прочла несколько писем Марчелло одному из лучших друзей, режиссеру моего первого фильма. Он согласился, что тот хорошо пишет, и спросил, что я планирую со всем этим делать. Я не знала, что ответить.

София принимает решения, выставляет границы, не терпит никакого вмешательства, в том числе от лучших друзей. Возможно, из деликатности тоже. В случае неудачи она не придет рыдать у них на плече, она не из тех, кто изливает душу и винит себя. Она принимает ответственность. За все. Только на себя.

«Когда он рассказал мне свою историю, я на него наорала!»

В какой момент она наконец заговорила с Марчелло о причинах его заключения? Она понимала, что за всем этим кроется тяжкое преступление. В большинстве случаев 20 или 30 лет тюрьмы дают за убийство. Она знала в общих чертах, но не хотела узнавать больше. Это называют страусиной тактикой…

– Да, я в некотором роде вычеркнула эту сторону дела, потому что не воспринимала его так. Вообще. Тогда он сам мне рассказал. Марчелло родом из обычной семьи скромного достатка: пять братьев и сестер, отец – ремесленник, мать – домохозяйка. Он рано начал работать, но никто не платил ему честно и не оформлял на работу как положено. Тогда он начал совершать грабежи, он был совсем мальчишкой. Даже объяснил мне, что это было «дело техники». Он занимался этим несколько лет. У остальных членов семьи была нормальная работа, они не знали, что он вытворяет. Однажды они с сообщником решили ограбить бухгалтера ночного клуба, но дело кончилось плохо. Бухгалтер возвращался домой, Марчелло шел за ним, сообщник был неподалеку. Марчелло напал на бухгалтера, но тот был вооружен. Он стал сопротивляться и убил сообщника. Марчелло тоже выстрелил, бухгалтер был убит. Марчелло бежал в Милан, но потом вернулся в Рим, где его и арестовали. Мы говорили об этом только один раз. Когда он рассказал мне эту историю, я на него наорала, первая реакция была именно такой. Я сразу же спросила, подумал ли он о семье бухгалтера, у него ведь могли быть дети! Он ответил, что в такие моменты думать некогда.

Время в нашем кафе застывает. По мнению Софии, Марчелло сполна отдал свой долг обществу, как принято выражаться. И все же мысль о погубленных жизнях до сих пор не покидает ее, несмотря на прошедшие годы. Она продолжает:

– Сначала его приговорили к 30 годам тюрьмы. Он подал апелляцию и защищал себя сам. Приговор смягчили до 20 лет, но с определенными условиями, которые он, очевидно, выполнил. То, что он тогда совершил, нехарактерно для него. Это был не он.

София говорит, что тот разговор, важнейший на мой взгляд, состоялся у нее с Марчелло единожды. Удивительно, что ей этого хватило! Теперь она знает обстоятельства драмы, знает, за что именно он оказался за решеткой. В глубине души – я убеждена – ее это успокоило, потому что Марчелло не хладнокровный маньяк, не чудовище, не убийца детей или насильник… Просто мальчишка, шпана из бедных кварталов Рима, который ввязался в грабеж, а дело обернулось плохо. Я не скрываю своего удивления. Марчелло убил человека, пусть в панике, но все же убил. Неужели она не колебалась ни секунды? Неужели это не пошатнуло их отношения, ее убеждения и зарождающиеся чувства?

– Нет, – отвечает она, ни секунды не сомневаясь. – Нет, он очень добрый парень. Эта история не в его духе. Я скорее подумала о неудачном стечении обстоятельств. Но насколько же неудачном! Есть разница между тем, что смахивает на несчастный случай, и типом, который уже совершил несколько убийств. Девятнадцать лет – это же просто мальчишка, который свернул на кривую дорожку, и ему не повезло. Погиб человек – из-за него и его сообщника. Это у него на совести, думаю, он изрядно мучился на этот счет. Он заплатил за все, правда. А потом ему удалось попасть в те тюрьмы, где были программы по возвращению в общество, где, и это главное, он мог продолжать свое обучение. Он стал стремиться к развитию. Он захотел выбраться, выйти из той среды. И это тоже меня привлекло.