Валери Бенаим – Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц (страница 33)

– Вы уже были знакомы с тюремным миром?

– До этого я спродюсировала фильм, снятый в тюрьме, во Флёри-Мерожи. Это было невероятно, потому что я всегда обожала криминалистику. Меня это очень увлекало: гангстеры, настоящие мафиози. Я считала это романтичным. А главное, мне казалось, что все эти люди совершенно не выглядят как представители своего ремесла. [Улыбается.] Я была знакома с одним мафиозо в Каннах, его звали Иль-Гато, то есть «кот». Я тогда была пресс-секретарем, работала с итальянским коллегой, и мы с ним всегда ходили менять доллары к Иль-Гато. Почему к нему? На все вопросы коллега отвечал: «Не беспокойся». Реально, как в кино: у него была пиццерия, и там было полно денег…

У меня возникает предчувствие, что я вот-вот нащупаю начало объяснения: а что, если еще до романа с заключенным в ней переплелись тяга к острым ощущениям и запретному с желанием взглянуть «с другой стороны», жить «как в кино»? Я замечаю, что все это весьма кинематографично. Она немедленно соглашается, но тут же умеряет мой пыл. В первую очередь ее привлекало не это. Прежде всего, говорит она, ей было «любопытно узнать, как и почему эти люди стали негодяями, преступниками».

Определенно, вот это желание понять, окрашенное сочувствием, – общая черта всех, кого я встречаю. У всех нас коренится в душе этот фактор, но, как мне кажется, за время расследования я открыла, что у этих женщин он на довольно высоком уровне, определяющем их личность или, во всяком случае, являющемся важной ее частью.

София рассказывает о второй встрече с нарушителями закона, о первых съемках в тюрьме: «Что меня впечатлило во Флёри-Мерожи – боялись все, кроме меня…» Я заинтригована и спрашиваю, не чувствовала ли она себя несколько подавленно. Она задумывается, некоторое время молчит и отвечает: «Во всяком случае, я не чувствовала себя в опасности, да, это было очень странно… Мне это казалось настолько интересным, я смотрела на все с любопытством… Да, именно это слово приходит мне в голову, мне была любопытна жизнь за этими стенами и при этом я хотела увидеть, понять».

Я прошу ее рассказать об этих съемках подробнее, и она делает это вполне охотно:

– Я продюсер на площадке, присутствую на съемках. Соответственно, была я и здесь. На предварительных съемках во Флёри-Мерожи руководство сказало, что нельзя привозить много людей извне, разрешена только небольшая группа, так что нужно использовать заключенных. Я ответила, что тут очень много технических моментов, так что может быть сложно. Но они настаивали и просили взять двух-трех заключенных. И мы взяли двоих или троих. Я на всякий случай спросила, на какие сроки они осуждены и почему оказались в тюрьме. Мне ответили прямо: «Откровенно говоря, мы не можем вам этого сказать». Мой режиссер был весь зеленый, просто в депрессии! Я попыталась его успокоить. Мы задействовали нескольких заключенных, чтобы они передвигали камеры. И все было хорошо. Опять же, из любопытства, из интереса к этой среде я в конце концов спросила напрямую у заключенных, почему они оказались в тюрьме. Они без стеснения ответили. Там был один со шрамом [она проводит пальцем от верхней части щеки до горла], приговоренный к пожизненному заключению. Это были очень скромные люди, у которых жизнь не задалась с самого начала. Ну и в итоге все прошло хорошо, мы закончили съемки в этой тюрьме. У меня получился хороший фильм. В первую очередь я узнала много интересного о тюремном мире. В интеллектуальном плане я утолила свое любопытство. Итак, вернемся в Италию. Я представила проект американцам, чтобы узнать, будут ли участвовать. Пусть дело и происходит в тюрьме, я сказала, что, по сути, это фильм о свободе. Их первой реакцией был вопрос, сколько это стоит. Я защитила свой проект. Они дали мне зеленый свет. И мы запустились.

Началась подготовка к созданию фильма. София рассказывает, что сначала нужно было определиться с тюрьмой. Выбор пал на учреждение в Турине, поскольку режиссер хорошо его знал, так как давал там уроки актерского мастерства. И как раз из «учеников» своих курсов он выбрал полтора десятка заключенных, которые приняли участие в фильме.

Администрация тюрьмы не была слишком воодушевлена, но в итоге согласилась, выдвинув целый ряд условий. Съемочная группа не больше трех десятков человек, каждый должен был согласиться на досмотр оборудования и оставить на входе документы и телефон. Все охотно подчинились.

Я спрашиваю у Софии, была ли она в том же расположении духа, что и на съемках во Флёри-Мерожи.

– Мне по-прежнему все это казалось немного печальным, потому что я могла оттуда выйти, а они нет. Даже если они здесь не без причины, мне их жаль.

Снова эмпатия… Продюсер не оправдывает заключенных, но ставит себя «на их место». Тогда я прошу рассказать об этих съемках и особенно о контакте с заключенными.

– Одни помогали с техникой, другие были актерами. Поскольку виделись каждый день, мы болтали. Была довольно душевная атмосфера. А в 18:00 – конец, все по камерам. Хочу уточнить, что заключенные, которые работали с нами, были из той части тюрьмы, где содержались люди, учившиеся в университете или игравшие в театре.

Я понимаю. То, что она говорит, кажется мне очевидным: по ходу съемок, день за днем, неизбежно возникают личные связи с этими мужчинами благодаря взаимному любопытству представителей двух миров, открывающих друг друга: заключенные ничего не знают о кино, а съемочная группа – о тюремном мире. Я чувствую, что мы уже недалеко от встречи Софии с тем, кто впоследствии стал ее мужем, – с Марчелло.

И вот оно:

– Мы снимали уже несколько дней. И вот я смотрю в монитор и чувствую чье-то присутствие. Оборачиваюсь. За мной стоит парнишка и смотрит через плечо. Не люблю такое, раздражает. Но я ничего не сказала, возможно, потому, что он просто стоял, весь такой приличный, молча. Мы поздоровались. Больше ничего. Потом мы стали снимать довольно важную сцену в тюремном театре, так что я больше об этом не думала. Но я встречала его каждый день, и всегда он был с книжками под мышкой. А однажды увидела, как он что-то обсуждает с режиссером. Я подсела к ним, мы стали болтать. Только и всего. Немного позже – это было в конце сцены – он подошел и сел рядом со мной. То есть, если быть точной, не то чтобы совсем рядом – в тюрьме заключенным нужно соблюдать дистанцию с посетителями в один стул. И еще им нельзя садиться ни впереди, ни сзади, только сбоку. И вот он сел рядом и спросил, много ли я читаю. У меня при себе была стопка сценариев. Я ответила, что это сценарии для будущих фильмов, которые мне нужно прочесть. И вот мы начали болтать, но, откровенно говоря, никаких задних мыслей не было. Потом разговоры продолжились.

– И этот парнишка ничего в вас не вызвал, кроме любопытства? Он показался вам привлекательным?

– У него была красивая мордашка, ну и эта тема с книгами привлекла мое внимание. Он был один такой, с книгами.

Я расспрашиваю Софию о том, что происходило дальше. Довольствовались ли они этой невинной беседой на несколько минут? Тогда, говорит она, отношения дальше не продвинулись. Потом вспоминает об одном небольшом эпизоде, поразившем ее во время съемок:

– Мы снимали в их части тюрьмы. Я была с ним и одной из моих коллег. Он предложил посмотреть его камеру, потому что мы говорили о футболе и оказались болельщиками одной и той же команды. В общем, мы заглянули к нему, камера была очень даже ничего, уютная, никаких голых женщин по стенам, только… папа римский!

– Папа римский?

– Да – папа римский, книжки и компьютер. Я спросила, откуда у него компьютер. Он ответил, что учится, готовится к последним экзаменам в Институте политических исследований. В Институте политических исследований! Я была заинтригована. Он объяснил, что получил право покидать тюрьму, чтобы посещать университет, а по вечерам возвращался обратно. Когда мы уходили, я сказала коллеге, что нахожу его очень умным. «Ты даже не знаешь, что он натворил! – ответила она. – У тебя все симпатяги!» Я возразила, что прекрасно осведомлена о том, что́ они сделали. Один убил свою жену, другой занимался грабежами и т. д. Что меня поразило во всех этих мужчинах – все они были очень воспитанными. Серьезно, очень хорошо воспитанными. Когда мы обедали с ними, они ждали, пока женщины не сядут за стол. Возможно, они так вели себя, просто чтобы сделать нам приятное, но все время, что мы там были, – а мы все-таки провели там несколько недель, пока шли съемки, – они вели себя прекрасно. С уважением и манерами.

София дает мне понять, что не хочет сразу говорить, в чем виновен Марчелло. Она предпочитает сообщить мне об этом на том же этапе, на котором узнала сама, позднее. Итак, сейчас я в том же положении, что и она, я знаю, что он осужден на 20 лет – явно не за кражу пары жвачек из магазина! Я интересуюсь, не возникало ли у нее некоторого страха в присутствии человека, получившего такое суровое наказание. Она отвечает через долю секунды:

– Нет, вовсе нет! К тому же все заключенные, с которыми мы контактировали, были помещены в это отделение за хорошее поведение. Но что правда, то правда, некоторых сложно было назвать паиньками. Один тип убил любовника своей жены, но террористов или серийных убийц там не было. Отделение, в котором мы работали, было далеко не худшим. Кстати, они мне иногда говорили что-нибудь вроде: «А не хотите подняться на третий этаж и познакомиться с близнецами, которые съели свою тетку?» Прошло несколько недель, мы закончили фильм, устроили фуршет и попрощались друг с другом, в том числе и с парнем с книгами. Помню, я сказала ему на трех языках: «Береги себя». У него был очень ясный взгляд, он смотрел прямо в глаза. Многие смотрели в пол, но не он. У него во взгляде была откровенность, а главное, он был очень умным, очень образованным. Поскольку у них в тюрьме была гостиная с телевизором, я попросила коллегу передать им несколько дисков с фильмами. На этом все. Когда я вернулась в Париж, та самая коллега, которая осталась в Риме, сказала мне, что для меня есть письмо – от Марчелло, из туринской тюрьмы. Я попросила переслать его мне. Это было благодарственное письмо, очень забавное, грамотно написанное. Коллега практически приказала мне ответить. У меня был первый рефлекс – отказаться. Я уже отвыкла писать письма от руки и ходить на почту, а электронные письма получать они не могли…