Валери Бенаим – Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц (страница 12)

– Что она рассказывала вам об их отношениях, когда вы встречались здесь?

– Для нее это было чем-то серьезным. Она совершенно точно считает себя находящейся в романтических отношениях. Я прекрасно знаю, что это не так, но не мне ей об этом говорить. Я не хочу показаться сексистом, мачо или грубияном, но, на мой взгляд, она даже не в его вкусе. И, если позволить себе еще одно не очень корректное высказывание, я бы сказал, что у него не было особого выбора. Брал что дают.

– И возможно, именно это объясняет ее чувства, когда она говорит, что он ее использовал?

– Я думаю, что эта женщина не нечестна, а несчастна. Не знаю, насколько можно доверять этой информации, но вроде бы она и с мужем познакомилась при подобных обстоятельствах… Тот мужчина отбыл срок, и она вышла за него, а потом развелась. Значит ли это, что ее интересуют только мужчины, находящиеся за решеткой? Не знаю. Даже не хочу проверить.

Адвокат, сам того не подозревая, только что сообщил мне новые вводные: выходит, у этой женщины уже были отношения с заключенным. Он то ругает ее, то одобряет. Влюбленная женщина, не то чтобы неискренняя, но с досадной склонностью увлекаться преступниками, которая затем, будучи отвергнутой, жалуется на манипуляцию. Так где истина?

Я продолжаю:

– С ваших слов получается, что ей просто хотелось оказаться в свете софитов, став «женой такого-то». Когда вы отказали ей в таком внимании, запретив приходить на первый процесс, как она отреагировала?

– Она это приняла. А что ей оставалось. Да это и неважно, ведь у нас нет близких отношений, и я их не хочу. Я не хочу иметь никаких связей с этой женщиной, потому что знаю, что на самом деле для Нордаля это было несерьезно. В любом случае на этой стадии не бывает ничего серьезного. Он не знал, что его ждет.

– И все же она передавала ему телефоны…

– Это действительно было уже в конце…

– Да. И тут стало известно, что он также поддерживает связь с другими молодыми женщинами, в том числе через соцсети – одна из них Камилла, совсем юная девушка, и это тоже вызывает у меня вопросы. Когда тебе 17, 18 или 20 лет, с чего ты станешь писать мужчинам, подобным Нордалю Лёланде?

– Это обсуждали во время прений сторон, говорили, что это доказательство того, что он педофил! Вовсе нет: она совершеннолетняя. Да, с ней ведется переписка, ничего более. Но это правда, есть молодые женщины, которые ему пишут.

Я спрашиваю, видит ли он что-то общее во всех этих женщинах. Он отвечает молниеносно и безапелляционно:

– Альтруизм. Младшая из них была очень благополучной девочкой, никаких отклонений.

Я гну свою линию:

– А есть ли в этом, рискну сказать, религиозная составляющая, что-то вроде искупления: «Я верну его на путь истинный»?

– Бывает у некоторых, этакие благотворительницы, что бесит большинство заключенных: они-то хотят совершенно другого. Я видел у Нордаля рубашку Lacoste, брендовые вещи… Он говорил, что их подарила ему Элизабет. В какой-то момент он захотел ознакомиться с материалами дела, а это было очень сложно устроить, потому что он находился в одиночном заключении, значит, ему нужен был компьютер, который отслеживала бы администрация. А оплатить все это должна была она, и она это сделала…

– Прессе она говорила, что суммарно отдала ему 10 000 евро.

– Да, действительно, она очень ему помогала. Был бы я злоязыким, сказал бы, что она пыталась его купить. Я искренне верю в щедрость, в христианское милосердие, но, честно, учитывая все, что произошло впоследствии, думаю, здесь дело было не только в этом. Он был полностью зависим, не мог закупаться в ларьке, мать присылала ему сущие гроши, и то если могла. Так что Элизабет определенно стала для него манной небесной. Что касается телефона – я вообще не верю, что он его просил, он же знал, что за ним следят…

Не начинает ли мэтр Якубович перегибать? Я спрашиваю, думает ли он, что она совершила все это по собственному желанию.

– Да. Для нее это был способ сохранять близость с ним, привязать его к себе. Думаю, что они, вероятно, обменивались фотографиями, всякими личными и интимными моментами, а иначе было никак нельзя. Так вот, возвращаясь к истории с телефоном, не могу представить, чтобы он его у нее попросил…

– А почему, по вашему мнению, она вдруг заговорила через два с половиной года, ведь об их отношениях широкая публика не знала? Она понимала, что на нее будут показывать пальцем…

– Думаю, в этом плане ее раздирали противоречия. Именно он порвал с ней, а не она с ним, у нас есть письма, я их предоставил…

– А почему он с ней порвал?

– Потому что больше так не мог. Потому что она имела над ним власть…

– Даже так? – Я удивленно приподнимаю бровь. – То есть все вообще не так, как все думают? Это она держала его в своей власти, под каблуком, не он ее?

– Она крайне ревнива и в конце концов принялась отравлять ему жизнь, луч света превратился в бурю, которая была совершенно не нужна ему, тем более как раз начался процесс по делу Маэлис. Вероятно, он не хотел новых проблем или опасался, что она может навредить ему. Не знаю, я с ним это не обсуждал…

Я возвращаюсь к вопросу о постоянном присутствии Элизабет в семье Лёланде. Если верить адвокату, она была в отношениях с Нордалем и успела глубоко пустить корни в его семье. Как это объяснить?

– У этой женщины никого нет, – объясняет адвокат. – Она одна-одинешенька, во всяком случае, у меня такое чувство. Она вошла в эту семью с парадного входа, заменила им сына – да, такая вот замена. Она купила себе место. Я знаю, что с сестрой Нордаля Александрой они практически подружки.

– А потом она исчезла, так же быстро, как и появилась, после всего «ущерба», нанесенного ее откровениями?

– Это не было запланировано. Это сопутствующий ущерб. Если она планировала навредить ему, то у нее не вышло, потому что в итоге на суд она даже не пришла. А уж на чтение протоколов ее допросов в конце процесса всем было плевать…

Я и сама подозреваю, что роман Нордаля Лёланде и Элизабет не был предметом обсуждения в ходе прения сторон по делу об убийстве маленькой Маэлис.

Вот уже более полутора часов я заваливаю мэтра Якубовича вопросами. А его время бесценно. Я чувствую, что пора закругляться. Он провожает меня до двери и все так же радушно просит не стесняться связываться с ним, если у меня возникнут новые вопросы. Я прощаюсь с ним улыбаясь. А про себя думаю, что, если однажды, не дай Бог, мне понадобится адвокат, я обращусь именно к нему.

Едва выйдя на улицу, я уже знаю, куда расследование меня поведет дальше. Сомнений нет. Мне нужно поговорить с Элизабет, с этой загадочной «госпожой Г.». Благодаря адвокату Якубовичу я узнала о ней немного больше. Правда, это не слишком объективная версия защитника Нордаля Лёланде. Я должна встретиться с ней, чтобы выслушать ее правду.

Она явно потеряла в этой истории немало. Возможно, работу, часть друзей, родственников и даже юридическую невиновность, потому что 9 марта 2022 года ее судили и приговорили к шести месяцам тюремного заключения условно за историю с телефонами и SIM-картами. Не считая 10 000 евро, которые она на него потратила, – а ведь нельзя сказать, что она богата. В социальной сфере деньги лопатой не гребут.

Я задействовала свои социальные сети на протяжении трех недель. Я уже недалеко. Я приближаюсь… И наконец получаю ее номер телефона.

«Я, Элизабет…»

«Меня зовут Элизабет. Мне 50 лет, я работаю в социальной сфере и, без всякого моего желания, оказалась на первых страницах судебной хроники, навлекла на себя осуждение незнакомцев, которые клеймили меня, не зная обо мне ничего. Я заплатила огромную цену за то, что влюбилась в самого ненавидимого человека Франции, что сделало меня женой чудовища, преступницей в глазах общественности. Мое преступление в том, что я была подругой Нордаля Лёланде».

Эти несколько слов адресованы мне. Я получила их не сразу. С первых наших контактов мои отношения с Элизабет, таинственной «госпожой Г.», были сумбурными, сложными, но в то же время увлекательными – и вот наконец я сумела узнать ее историю.

Четверг, 21 апреля. Полдень. Несколько дней назад я раздобыла номер Элизабет. Я решаюсь отправить ей СМС. Я не хочу ее напугать. Лишь хочу объяснить свой замысел, убедить, что я не гонюсь за сенсациями и не подглядываю в замочную скважину; я хочу понять истории, не вписывающиеся в нормы, в частности ее историю. Говорю о своем желании не рисовать карикатуру, а приблизиться к истине. Перечитываю то, что написала: не слишком ли напыщенно? Ясен ли мой замысел? Будет ли она мне доверять? Ставлю подпись. Набираю полную грудь воздуха и нажимаю «Отправить».

Задолго до этого я задалась вопросом: как лучше всего можно представить себя на месте женщины, у которой роман с убийцей, ненавидимым всей Францией, и которая однажды утром решает выйти из тени и сказать: «Человек, которого я любила, лгал мне, манипулировал мной, смешал меня с грязью и предал», зная, что на нее саму будут показывать пальцем.

У меня в голове по-прежнему звучат слова Даниэля Загури: «Эти женщины, какими бы ни были особенными, перешедшими черту, неизбежно говорят обо всех нас. Так что в них есть что-то и от меня, и от вас». Это очевидно для психиатра, но совершенно неоднозначно для общественного мнения.