Валери Бенаим – Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц (страница 13)
Прежде чем отправить первое сообщение, я включила компьютер и стала искать комментарии читателей под статьями, рассказывающими об Элизабет. Для очистки совести я также заглянула в твиттер и вбила хештег #подругалёланде. Просто побоище! Если бы казнь на костре еще существовала, эту женщину сожгли бы живьем на Гревской площади без суда и следствия, наплевав на презумпцию невиновности. Просто паноптикум, скажу я вам: орущая, ненавидящая толпа, где среди желающих ей «сгореть в аду» встречаются и те, кто хочет, «чтобы она до конца жизни сидела в тюрьме», и те, кто в великом благодушии желают «запереть ее в психушке». Я также замечаю набор клише о женщинах и немалую долю сексизма; конечно, она «шлюха», «потаскуха», а чтобы она поняла, как гнусен ее поступок, нужно, «чтобы ее саму изнасиловали». Кто-то восклицает: «Как такое возможно? Иные бабы хуже мужиков!» То есть она «хуже» Нордаля Лёланде, совершившего два убийства? Интересно. Я снова вспоминаю Даниэля Загури и его ухмылку, когда он упомянул миф о том, что женщина обязана быть добродетельнее мужчины, иначе пусть пеняет на себя. Мужчина-преступник никого не удивляет, но если «отступившей от нормы» назвали женщину, – ату ее!
Дни идут один за другим: 22, 23, 24 апреля. Я жду. Мое послание так и остается без ответа…
25 апреля я не выдерживаю и пишу снова. Объясняю, что готова ответить на все ее вопросы о моей затее в любое время дня и ночи. Если нужно, я могу приехать как угодно далеко. Я выкладываю все карты на стол. Через два часа я получаю СМС – лаконичное, но, хочется верить, несущее надежду: «Добрый день, госпожа Бенаим, не могли бы вы сообщить мне адрес вашей почты?» Я немедленно отвечаю с воодушевлением, которое, как оказалось позже, было излишним – да, завожусь я довольно быстро. Ближе к вечеру я наконец получаю ответ по почте. Меня словно окатили холодной водой. Да, она получила мои СМС – кстати, ей интересно, откуда у меня ее контактные данные, – но ей не понравились дебаты о ней в эфире TPMP с журналистом Оли Порри Санторо. Ей не хотелось бы, чтобы ее жизнь пристально рассматривали. Все, что до сих пор о ней рассказывали, никак не отражает те три года с Нордалем Лёланде, говорит она. Кроме того, она не хочет быть единственной героиней книги, и ей нужно убедиться, что там будут и другие истории. Наконец – и это главное, – я чувствую в ее словах страх: страх, что ее будут осуждать и что это настроит против нее Нордаля Лёланде и его адвоката. Она опасается, что ее откровения приведут к преследованию с их стороны. Ее нужно успокоить. Я с ходу пишу ответ. Я понимаю ее осторожность, излагаю ей свои размышления и суть прочитанных статей, свой замысел, лишенный осуждения. Я также объясняю, что она будет не единственной свидетельницей в моей книге. Наконец, я напоминаю, что Fayard – серьезное издательство, которое никогда не возьмется публиковать «желтуху». Одним словом, я искренна и откровенна. Мы обмениваемся несколькими письмами. Она просит время на размышление. Я ее прекрасно понимаю: открыться собеседнику, обсуждая такое, – дело серьезное. Главное – не выкручивать ей руки. Нужно дать ей время.
На следующий день Элизабет снова пишет мне: она думает над моим предложением, но хотела бы знать, проявил ли мэтр Якубович озлобленность в ее адрес. У меня возникает четкое ощущение, что адвокат особенно ее беспокоит. Я разряжаю обстановку: нет, он не сомневается в ее романтических чувствах. Он придерживался фактов и не проявлял недоброжелательности к ней. Я умалчиваю о некоторых едких замечаниях адвоката об этих отношениях и о том, что он не верит во власть Лёланде над ней. Не нужно уводить ее в сторону. Если она согласится со мной поговорить, версию адвоката мы обсудим позже. Ответ приходит мгновенно: она напишет мне позже. Все еще с недоверием она добавляет: «Вы звонили Якубовичу, только чтобы поговорить обо мне, или хотели убедиться, что не будет судебного расследования, или проверить, что мои отношения с Нордалем действительно имели место?» Определенно, общение ее с адвокатом было непростым! Я отвечаю, что мэтр Якубович ни разу не угрожал мне какими бы то ни было судебными разбирательствами. И заверяю, что в моей книге центральное место будет занимать слово женщин, а не слово адвокатов. Я хочу, чтобы женщин наконец услышали.
Сможет ли это последнее письмо успокоить ее, чтобы она согласилась со мной все обсудить? Пока что я не имею об этом ни малейшего представления. 27 апреля я снова получаю письмо. Элизабет согласна связаться со мной по телефону, чтобы я еще раз рассказала ей о моем проекте, но уже напрямую. Это еще не согласие, но прогресс. Она позвонит мне на следующей неделе.
Между нами уже протянулась нить. Она кажется мне интересной, возможно, даже интереснее, чем я себе ее представляла. А еще она хорошо воспитана и явно травмирована – но готова довериться. После трех дней переписки новостей больше нет. Я не беспокоюсь. Слово за ней.
Пятница, 29 апреля, 19:35 – новое СМС от Элизабет: «Я согласна говорить. Причины объяснила в письме». Что произошло? Почему она вдруг решилась? Я поспешно открываю почту:
«Добрый вечер, Валери, с учетом новостей о НЛ я согласна выступить свидетелем для вашей книги. Он опять солгал женщине и манипулировал ею, я не хочу, чтобы это повторялось. Я хочу рассказать о нем без вражды, без мстительности – рассказать обо всех сторонах его личности. Как договаривались, я позвоню вам в начале следующей недели. Он действительно обращается с женщинами как с вещами, я достаточно пострадала от отношений с ним и хочу, чтобы женщины знали, что он собой по-настоящему представляет. Надеюсь, вы позволите мне затронуть эти темы. Я переживаю за ту женщину, которой грозит тюрьма. Он никогда не изменится. Очень хочу, чтобы вы поняли: мной руководит не месть – прошло уже почти пять месяцев, моя жизнь продолжается, я чувствую только жалость к нему. Мы все обсудим по телефону, думаю, во вторник, примерно в 21:30. Хороших выходных. Элизабет».
Я немедленно отвечаю. Благодарю ее за доверие. Я понимаю ее мотивацию. Я верю ей, когда она говорит, что у нее нет никаких недоброжелательных намерений. Итак, мы договорились созвониться в ближайший вторник, в 21:30.
Какие же «новости» потрясли ее настолько, что она согласилась свидетельствовать? Снова история с женщиной…
Речь идет о новой подруге Нордаля Лёланде. Накануне их застали в разгар секса на свидании[48]. Объятия были немедленно прерваны персоналом тюрьмы Сен-Кантен-Фаллавье. Пресса рассказала, что эта женщина впервые воспользовалась правом свидания после активной переписки с заключенным. Ее просьбу о посещении утвердили после проверки в префектуре. Вернувшись в свою одиночную камеру, Лёланде стал проявлять агрессию к надзирателям. Теперь ему грозит две недели карцера за «эксгибиционизм» – обычная зона свиданий считается общественным местом, в отличие от комнаты длительных свиданий.
Личность этой женщины не раскрывается, по ее делу будет проходить состязательный процесс. Вот почему Элизабет уязвлена, вот что склонило чашу весов в мою сторону. Другая женщина, еще одна потенциальная «жертва»? Ревность, как сказал бы мэтр Якубович, или реальное желание Элизабет предостеречь тех женщин, чья жизнь может покатиться под откос, как случилось с ней? Мне не терпится созвониться с ней.
Вторник, 3 мая, 9:50 утра – опять письмо от Элизабет: «Можно перенести на завтра? У меня неотложные обстоятельства». Мне вдруг становится страшно, что она отступит. Я не подаю виду: «Без проблем, до завтра!»
В среду, 4 мая, сразу же после окончания передачи я ловлю такси. Только бы не оказаться в пути, когда она позвонит, мне нужно быть в спокойной обстановке! Я взлетаю по лестнице через четыре ступеньки – настоящий подвиг для тех, кто меня знает, что лишний раз доказывает мое нетерпение. Телефон звонит, когда я вставляю ключ в замок. Она! Я швыряю пальто и сумку на пол, кидаюсь к магнитофону и включаю его.
– Алло? Добрый вечер, это я, Элизабет…
На часах 21:40.
Четыре часа признаний
«Малышка Элизабет (
Детство? Счастливое и обеспеченное. Папа строгий, а мама наоборот. Подростковый период? Нормальный. Начало жизни Элизабет Г. похоже на длинную спокойную реку. Ни катастроф, ни драм, ни травм…
До экзамена на аттестат зрелости она не доучилась. Пошла работать кассиршей, сменила ряд мелких подработок, затем ушла в социальную сферу, где стала заниматься инвалидами. «Потому что я всегда чувствовала сострадание, – говорит она. – Я всегда интересовалась другими людьми. Я воспитана так, чтобы всегда помогать ближнему. Моя семья – воцерковленные католики. Я чуть менее религиозна».
Эта работа стала для Элизабет откровением: «Я была создана для этого». Затем она, пройдя обучение, становится медицинско-психологическим ассистентом, после чего два года учится на курсах воспитателей в Дижоне. На сегодняшний день она работает в социальной сфере уже более 20 лет. Она начала интересоваться вопросами содержания в тюрьмах во время обучения в региональном институте социальной работы.