Валери Альт – Призвание (страница 3)

Каждый день жизнь готовит для нас новые испытания, и только единицы справляются с ними успешно. Спустя десять лет непростых взаимоотношений его отец столкнулся с кризисом. Бизнес, который казался нерушимым титаном, начал давать трещины. Росли долги, уходили партнёры, а тот, кто знал, как жить правильно и кто ещё вчера чувствовал себя хозяином жизни, всё чаще оставался один на один с тишиной в своём рабочем кабинете. Мог ли он признать собственную уязвимость? Мог ли набрать номер сына и сказать всего одно слово? Сын, которого он так старался уберечь от «пустой» мечты, был на афишах города. О нём говорили. Про него писали. На его спектакли ходили. И главное – его любили.

Чем громче были аплодисменты в его адрес, тем тише становилось в мире бизнеса его отца. Чем выше его возносили на пьедестал славы, тем ниже падал его отец. Его смерть была мгновенной. Он ушёл из жизни от сердечного приступа, оставив после себя не только долги и незавершённые сделки, но и тяжёлое ощущение недосказанности. Нам не дано знать час прощания души с телом. А если бы знали? Могли бы искренне и без сожалений попросить прощения у близких?

Отец актёра так не смог понять самоотверженную страсть к сцене. Молодой человек остался жить с мыслью, что самое важное они так и не сумели сказать друг другу. В невыносимые минуты отчаяния сцена по-прежнему оставалась для актёра тем прочным якорем, который помогал держаться на плаву даже в моменты, когда он сравнивал себя с затерявшимся фрегатом в самом центре бушующего урагана. Сцена не забирала его боль, но помогала превращать её в произведение искусства и тем самым находить отклик в сердцах людей.

После смерти отца, кроме сцены, актёра удерживала в этом мире любовь. Не то абстрактное понятие, о котором можно часами рассуждать, а живая любовь к той, что понимала его с полуслова и полувзгляда. С ней не нужно было притворяться и играть роли. С ней он был мальчишкой, желающим быть услышанным. И до поры до времени она слышала его. Ради неё он просыпался каждое утро. Готовил завтрак. Продолжал выходить на сцену. Он дышал рядом с ней по-настоящему, а не через кислородную маску. Однако ещё задолго до нашей эры философ сказал, что всё течёт и всё меняется.

***

Поднялся я на грязные подмостки

Играть меланхоличного шута.

Аплодисментами отравлен воздух,

И петли вьёт на шее тошнота.

О, красный цвет – палящий и чужой!

Мой антипод наряжен в сей костюм.

И серебристый смех – кошмар ночной,

Легко переходящий в белый шум.

Две маски надеваю на лицо,

Две крайности из снега и огня.

Я стал одним из чудаков-глупцов,

Что грим на душу могут обменять.

Как Арлекин, активен, эксцентричен,

Я весел и умён в любых цветах.

Но, как Пьеро, нелеп, смешон, трагичен –

Мечта о счастье потерпела крах.

Его девушка обладала безупречными чертами и редкой тихой красотой. Не было в этой красоте ни высокомерия, ни пошлости. Привлекательная, высокая и стройная, с изящными, но в то же время простыми манерами. Каждый её шаг по этой грешной земле был без оглядки на собственную грацию. Иногда на скорую руку она собирала русые волосы в небрежный пучок, а две или три выбившиеся пряди лишь подчёркивали мягкость её черт. А цвет её глаз… Актёр часто обращал внимание именно на это зеркало души. В её глазах он видел небесную, почти прозрачную даль ясного весеннего дня. Длинные тонкие пальцы явно не были созданы для грубой работы. С их удивительной чуткостью они могли касаться к клавишам или переворачивать страницы любимых книг. Его девушка была из тех немногих людей, чья внешность идеально гармонировала с внутренним миром. В ней не было надрыва и разлома. Она не стремилась выглядеть загадочнее, чем была.

Актёр часто ловил себя на мысли, что наблюдает за ней украдкой. Он замечал, как она поправляет волосы, как нервно покусывает нижнюю губу перед выходом на сцену, как она замирает на долю секунды перед репликой. Ему казалось, что он улавливает стук её сердца.

Они познакомились на репетиции «Сонаты призраков». Он уже был признанным актёром, а она – без пяти минут выпускница театрального, для которой этот спектакль стал первой серьёзной работой. Так вышло, что актёра назначили её наставником. Поначалу он почти не обращал на неё обыкновенного внимания, не говоря уже о романтическом интересе. Для него она была одной из немногих начинающих учениц. Она легко терялась на фоне более ярких характеров. Да и сам он в тот период жил в другом мире: у него были длительные отношения и планы. Актёр был уверен в скорой свадьбе и в том, что его жизнь идёт по верному сценарию, ведь именно эта девушка поддерживала его после смерти отца. Именно в её объятиях он находил утешение. Именно без неё невозможно было дышать.

Что касается молодой актрисы, то она смотрела на него с восхищением, как на мечту, которая никогда не станет явью, но о которой приятно думать. Она была уверена в том, что он слишком идеален и далёк от неё. Порой ей казалось, будто его душа заблудилась в пространстве и времени: телом он был здесь, в репетиционном зале, но глазами – своей душой – он был в другом измерении, в мире тишины, в мире без софитов. Именно это и привлекало в нём – его отрешённый от мира взгляд. Иногда она представляла его рыцарем из средневековых баллад. Тем, кто готов защитить честь дамы сердца. В такие минуты она ловила себя на мысли, что завидует той, другой девушке, с которой он продумал своё будущее.

Наши мысли не застывшая материя, они способны менять направление.Однажды актёр явился на репетицию словно чужой. Опустошённый, бледный, с покрасневшими от бессонницы глазами, он привлёк внимание коллег. Каждое его движение требовало неимоверных усилий для поддержания видимости живого, а не механического начала. Его привыкли видеть душой компании. В другие дни актёр шутил и подбадривал, был весёлым, но в то утро он молчал, ни с кем не заводил разговор. Если кто-то обращался к нему, он отвечал односложно, резко, почти грубо. Из-за витавшего в воздухе напряжения с ним старались не заводить лишних разговоров.

В конце дня молодая актриса тихо постучала в дверь его гримёрной. Внутри стоял запах пыли, декораций и едва уловимый горьковатый аромат одеколона. Актёр сидел перед зеркалом, уставившись в одну точку. Его интересовало не собственное отражение, а нечто запредельное. Было ясно: сегодня он не торопится домой, как это случалось прежде.

– Привет, – мягко произнесла она, стараясь скрыть дрожь волнения в голосе.

Актёр повернул голову к ней, скользнул по ней небрежным взглядом, словно узнавал с трудом, и тихо, сдавленно ответил:

– Привет. Мы вроде сегодня уже здоровались.

– Мне показалось, тебя что-то тревожит весь день, – сказала она, сделав шаг вперёд и сразу же остановившись. – Ты сегодня не такой, как обычно. Я… – она замолчала и, собравшись с духом быстро произнесла, – я обеспокоена твоим состоянием.

Говоря это, она тихо подошла и коснулась пальцами его плеча. Это было лёгкое, почти невесомое, но достаточно смелое прикосновение.

– У меня всё в порядке, – ответил актёр, но её чуткость настаивала на обратном. Его голос был слишком неубедителен.

– Почему-то я тебе не верю, – тихо сказала она.

После этих слов внутри него что-то надломилось.

– А я и не прошу верить мне! – резко, почти со злостью выкрикнул он. В глазах, которые она привыкла считать ангельскими, вспыхнула неудержимая злость.

Она отступила на шаг, прижав руку к груди и сдерживая подступающие слёзы. Но не отвернулась. Она смотрела на него с упрямой преданностью. И эта преданность была выше колких фраз.

– Прости меня, – выдохнул он, и его голос стал мягче и беззащитнее. – Не знаю, что на меня нашло. Я не хотел тебя обидеть.

– Я понимаю, твоя жизнь – это не моё дело, – она старалась говорить спокойно, но голос всё равно подрагивал, чего нельзя было не заметить. – Но мне хочется помочь. Поговори со мной. Вдруг станет легче?

Он попытался улыбнуться, и за этой улыбкой на мгновение промелькнул образ человека, которого она знала. Улыбка коснулась не только губ – в его светлых, но уставших глазах она увидела знакомый блеск. Эти глаза снова были рады её видеть.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Давай попробуем поговорить. Только без чашки кофе здесь не обойтись.

– Я могу сходить, – сказала она.

– Нет, – твёрдо, но мягко остановил он её. – Ты пока присаживайся. Я сам. Скоро вернусь, – отдав столь ласковый приказ, он вышел из гримёрной.

Она осталась в полумраке комнаты. Несколько минут по протяжённости напоминали вечность. Молодая актриса села на край стула, теребя край рукава и прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Актёр вошёл с двумя картонными стаканчиками латте из автомата.

– Это не самый лучший кофе на свете, – усмехнулся он, ставя один стаканчик перед ней. – Но для моей истории сойдёт.

Затем он выдвинул ящик стола, покопался там и достал оттуда начатую бутылку коньяка.

– Если ты не против, я добавлю это в кофе, – сказал он с некоторой долей вины.

– Пожалуйста, – тихо ответила она. – Если тебе так будет проще…

– Да, – кивнул он, наливая немного янтарной жидкости в кофе и помешивая ложечкой. – Ты права. Можно было обойтись и без кофе.

Эти слова заставили её улыбнуться сквозь волнение. Но улыбка задержалась на губах ненадолго. Актриса понимала, как тяжело ему даётся выговаривать каждое слово, как он собирается с силами, чтобы начать рассказ. Ей хотелось знать, почему сегодня он такой странный. И это явно не из-за его параноидальной роли.