Валери Альт – Призвание (страница 2)

– Да! – снова забыв приличия, вскричал фотограф. – Я об этом читал. Значит, он тот самый актёр? Какая трагедия!

– В этом я соглашусь с тобой.

– Насколько я помню, преступник скрылся, – неуверенно сказал фотограф.

– Так и есть, – подтвердил критик и продолжил говорить. – Актёр искал его долго, но всё было напрасно. Он подключал связи отца, полицию, находил свидетелей. Фоторобот не принёс результатов. И дело решили закрыть.

– Мотив? – вопрос фотографа прозвучал почти глухо.

– Сошлись на версии, что какой-то одержимый был влюблён в его девушку. Следил за ней, оставлял записки с просьбой о свидании. Он хотел убрать соперника, но промахнулся. Теперь актёр вынужден с этим жить. После её смерти он отказался играть, тогда я написал несколько рецензий.

– Но зачем? – недоумевал фотограф. – Он и без того был убит.

– Во-первых, это моя работа, – как бы оправдываясь, сказал критик. – Во-вторых, я считаю, что у человека всегда есть возможность вернуться из бездны, насколько бы она ни была глубока. В-третьих, мой дорогой друг, в жизни нет места мыльным операм.

Оба сидели несколько минут молча, пока фотограф не заговорил вновь:

– Ты сделал это ради тщеславия. Я рад, что у нас разные моральные принципы. Прошу тебя об одном: достань билеты на его вступление, и давай сходим вместе, – впервые с мольбой произнёс фотограф.

– Хорошо, я найду билеты, – неохотно и сквозь зубы проговорил критик. – Но для начала давай где-нибудь пообедаем. И всё-таки продолжим говорить на тему, которая волнует меня, – он постарался придать своему тону добродушие. – Слышал фразу: время – деньги?

Его собеседник усмехнулся, ответив:

– А ты слышал, что к искусству это неприменимо?

Критик пожал плечами и спросил:

– А что относится к искусству?

– Бессмертие, – на этот лаконичный ответ критик не стал реагировать, боясь, что дискуссия вновь может затянуться.

Фотограф и критик поднялись со скамейки и направились в сторону ближайшего кафе. Когда они проходили мимо актёра, взгляды всех троих на миг сошлись. И у каждого из них возникли разные чувства глубоко внутри, объединённые ощущением собственной пустоты. Фотограф затаил дыхание на несколько секунд, критик отвернулся, а сам актёр, скорее всего, не придал этой встрече никакого значения. Его интересовала линия горизонта, за которой он хотел бы найти смысл.

***

«Ars longa», – заметили в древности,

Когда возводили скульптуры...

Иные же в век повседневности

Алтарь украшают фигуры.

Оставить свой след в соцсетях –

Вот высший триумф поколения.

Что в инфантильных сердцах?

Дешёвые фотовложения.

Не в силах понять красоту,

Давно заключённую в мрамор.

Души и ума пустоту

Закроем цветным аватаром.

Вернётся январь, и не раз

Растает зима незаметно.

Секунду, минуту и час

Живём мы красиво – бесцветно.

И память страничку сотрёт –

Бессмертия многим хотелось.

И к чёрным футлярам придёт

От смерти конверт – «Vita brevis».

Разбитые дороги нашей грустной страны соединяют огромное количество небольших и малоизвестных городов, где время отличается от столичного и течёт медленнее, давая возможность почувствовать его ход. В одном из таких городов жил молодой человек, мечтавший с юных лет стать актёром. Как мы поняли из разговора критика и фотографа, он был сыном уважаемого и успешного местного бизнесмена, который придерживался мнения, что актёрство – это не благородное и не прибыльное занятие. Узнав о стремлениях сына, он пришёл в ярость.

– Каким образом, скажи мне, ты решил стать актёром? Это же бесполезное занятие! – кричал он за закрытыми дверями своего кабинета, когда молодой человек сообщил, что собирается подавать документы на факультет актёрского мастерства.

Отец находился рядом с письменным столом, желая опереться на него и схватиться за сердце, но в последний момент отдёрнул руку. Он был высоким мужчиной с тяжёлыми плечами и руками, которые жили собственной жизнью в мире, где можно было отдавать приказы и распоряжения одними жестами. На лице его, в молодости открытом и энергичном, теперь поселились следы усталости – годы брали своё, что отражалось в глубоких складках у рта, в жёсткой линии скул и в застывшей тяжести ответственности в серых глазах.

Несмотря на своё положение, он крайне редко повышал голос, но в минуту разговора с единственным сыном слова дрожали от первобытного страха, что его ребёнок ломает не только свою жизнь у него на глазах, но и разрушает тот идеальный план на беспечное будущее, который был продуман до мелочей в момент его рождения.

Юноша стоял у окна, впиваясь пальцами в подоконник и желая заглушить душевную боль физической. Сверху вниз он смотрел на равнодушный к его мечте город. Победив раздражение, он повернулся к практически единственному родному человеку на этой земле с надеждой быть услышанным. Быть понятым.

– Папа, я люблю театр. Хочу жить в мире искусства. Хочу показывать людям эмоции и чувства. Это ведь счастье… – он начал было говорить, словно оправдываясь за свои стремления, но отец перебил его:

– И в чём, скажи мне, это счастье?! В твоей бедности? – мужчина выкрикивал риторические вопросы. – Тебе нужно понимать, что это мимолётное увлечение театром не принесёт тебе никакого дохода. Ты будешь нищим! – немного помолчав и сделав тон мягче, он добавил: – Пойми ты: я тебе не враг. Я желаю тебе добра!

– Желаешь добра? Тогда услышь меня! Для меня главное не деньги, а любовь к искусству, – настаивал на своём молодой человек. В тот миг голос его прозвучал твёрже, чем он сам себя чувствовал.

– Я не могу позволить тебе заниматься этим! – заключил отец и ударил ладонью по столу.

– Я сам могу принимать решения, пусть они не нравятся тебе, – для отца эти слова не были показателем того, что сын понимает, о чём говорит. Для отца услышанное стало необратимой катастрофой.

– Ты слишком молод, чтобы принимать какие-либо решения по поводу будущего. Что за юношеский максимализм? – отец старался сделать тон не таким суровым и властным. – Ты говоришь со мной так, будто я не хочу, чтобы ты был счастливым. Но это не так. Для меня важно, чтобы у тебя было нормальное обеспеченное будущее.

От обиды непонимания молодому человеку хотелось выкрикнуть, что «нормальное» для отца и «счастливое» для него – это разные полюса, которые никогда не пересекутся. Но вместо этого он сжал кулак настолько сильно, что ногти впивались в бледную кожу ладони, и тихо произнёс:

– Мне жаль, что ты не можешь понять меня. Жизнь может быть интересной и наполненной смыслом, но только в том случае, если делаешь то, что любишь, – он вышел из кабинета, хлопнув дверью.

С тех пор молодому человеку приходилось ежедневно отражать атаки отца. Он чувствовал, как жизнь его перебралась на минное поле, где каждый неверный шаг мог стать последним. В такие моменты ему казалось, что весь мир настроен против него, но он не отрекался от своей мечты. В поединке с отцом не было победителей. К сожалению, родители забывают о том, что дети им не принадлежат и что у них есть собственная воля, так часто не совпадающая с волей старших. И этот конфликт вечен не потому, что дети желают отличаться от своих родителей, а потому, что они изначально рождены другими людьми. И формирует их другая обстановка. Разве не эгоистично проживать и свою жизнь, и жизнь своих детей? Благие намерения родителя непременно будут дорогой в ад для его ребёнка.

Как только появилась возможность начать жить отдельно от отца, молодой человек съехал. Он устроился помощником редактора и снял маленькую комнату над уютной бакалейной лавкой, где пахло любимым кофе, и каждое утро, открывая окно, вдыхал этот запах как обещание долгожданной свободы. Юноша знал свыше, что актёрство – его призвание, способ проявить себя, дарить радость, показывать печаль и выражать отчаяние без слов. С помощью жестов. С помощью взглядов. Не каждому дано превращать боль в искусство. Жизнь непредсказуема и не даёт никаких гарантий в уверенности завтрашнего дня, но у каждого должна быть возможность совершать собственные ошибки. Только в таком случае мы способны стать индивидуальностью. Был бы в жизни смысл, если бы при рождении каждому выдавалась расписанная инструкция?Юноша верил в одно: только на театральной сцене одновременно можно быть кем угодно и оставаться собой.

Отношения с отцом стремительно ухудшались. Молодому человеку пришлось сократить их общение до минимума: звонки – по праздникам, сообщения – сухие фразы по типу: «Нормально», «Понятно», «Пока».Начав играть свои первые эпизодические роли, актёр надеялся, что со временем отец сможет смириться с его выбором пути. Но тот отказывался приходить на спектакли. Он не видел сына на сцене. Не читал рецензий о нём. Молчание отца было больнее тысячи резких фраз. Когда люди кричат друг на друга, они хотят быть услышанными, хотят прийти к какому-нибудь компромиссу, пусть и банальному. А за молчанием скрывается равнодушие.

Актёр научился жить с мыслью, что отец никогда не примет его самовыражение через искусство. Не важно, насколько он будет известен и талантлив, для отца он навсегда останется тем, кто выбрал «не тот» путь. Каждый раз, выходя на сцену, он забывал о конфликтах, оставляя все обиды и сомнения за кулисами. Он был рад тому, что существовало в мире место, где он важен и нужен, где он может быть испытывать весь спектр эмоций, где он может говорить с другими через взгляд, через паузу, через дрожь в голосе. Название этому миру – сцена. Она стала его личным убежищем в равнодушном городе. Его личной исповедальней.