Валери Альт – Призвание (страница 5)

– Зачем? Зачем ты это сделал? – повторяла она сквозь слёзы. – Этим ножом ты провёл по моему сердцу.

Актёр стоял неподвижно, его охватило состояние шока и оцепенения. Боли он не чувствовал. Ощущал лишь биение сердца, готового вырваться из груди. Он видел, как на белом ламинате появляется всё больше красных пятен. С детства его пугал вид крови, но в ту минуту его жизни безразличие завладело сознанием, и ему казалось, что теперь ничего не страшно. Он пережил всё.

Когда актёр наконец нашёл в себе силы заговорить, голос его звучал спокойно, без каких-либо эмоций. Он говорил медленно, отделяя каждую фразу:

– Я так больше не могу. Ты превращаешь меня в твоего отца, но я не такой – не жестокий, – он посмотрел на изрезанную руку: синяя крупная вена была задета. – Знаешь, когда заживут раны, эти шесть рубцов будут личным напоминанием о самой большой ошибке, совершённой мной в жизни. О тебе.

– Не говори так, прошу, – сквозь слёзы произнесла она. – Я… Я люблю тебя.

– Да. Именно поэтому превращаешь меня в монстра, – он грустно усмехнулся.

– Твою руку нужно обработать. Я в аптеку.

Она вызвала такси и уехала. В его доме не было аптечки для таких случаев, да и что можно было сделать с глубокими порезами обычными средствами? Актёр сидел на диване, стараясь не шевелить рукой, и смотрел на струйки крови, которые стекали в разные стороны, пропитывали белую ткань. Он думал о том, почему не находит в себе сил сбросить с себя груз этих отношений, где давно не осталось счастья. Почему дом, который он когда-то обустраивал с любовью, теперь вызывал у него только раздражение. Почему ту, которой он когда-то клялся в вечной любви и верности, теперь ненавидел больше всего на свете. И почему продолжал нести этот тяжёлый крест? Ему необходимо было христианское наказание?

Время невыносимо тянулось. Каждая прожитая секунда ощущалась как длинная пауза в плохо сыгранном спектакле. Он смотрел на свою руку, на неровные линии порезов и сравнивал их метками судьбы, где, вероятно, должна быть отельная графа под названием «Ошибки». Ему вдруг стало смешно от этой мысли, но смех застрял в горле и превратился в сухой кашель. Он спрашивал себя: «Что мы сделали друг с другом? Почему та безграничная нежность, которая была в самом начале, превратилась в жестокость? Зачем мы убили любовь?»Он не знал ответов.

Вновь ему померещился образ бабушки – единственного человека, который любил его безусловно, просто за то, что он был. Актёру не хватало её. Она ушла из жизни несколько лет назад – болезнь победила. В тот момент жизнь казалась ему несправедливой, а смерть тем явлением, которое выбивает опору под ногами, которое одновременно далеко и близко. И ты не знаешь, когда смерть сделает шаг навстречу. Смерть забирает всё, что дорого сердцу.

Конечно, он понимал, что нет ничего вечного, но бабушка прожила так мало. Ему не хватило времени, проведённого с ней. После её ухода он винил себя за то, что слишком мало внимания ей уделял, когда она готова была поддерживать его и слушать. То учёба, то работа, то личная жизнь – у людей всегда находятся весомые оправдания своего бездействия. Актёр был благодарен бабушке за воспитание в нём чуткости, за умение держать себя в обществе, за ту нравственность, что жила в нём по сей день. Что бы она сказала ему, увидев в минуту ярости? Как бы посмотрела на него? Слёзы катились по его щекам и падали на рубашку, когда её слова прозвучали из глубины его памяти: «Ты можешь совершать поступки, которые считаешь нужными. Только, прошу тебя об одном: не делай того, за что мне будет стыдно».

– Если можешь, прости меня, – прошептал он сквозь сбивчивое дыхание и вытер рукавом слёзы.

В комнате пахло остывшим ужином и пылью, осевшей на коллекцию его парусников. Как же ему хотелось сбежать, просто исчезнуть из давящего на сознание города и из этой квартиры. Хотелось почувствовать себя свободным в океане – это так и осталось нереализованной мечтой детства. Это место, которое он называл своим домом, удерживало его, не давая уйти отсюда даже мысленно. Стены сжимали его разум, страх безумия сковывал виски. Актёр медленно потянулся к столику у дивана, покопался в ящике и достал помятую пачку сигарет и зажигалку. Пальцы слегка дрожали, но не от боли, а от пережитого внутреннего потрясения. Тело до сих пор оставалось в напряжении несмотря на то, что опасность миновала. Но какой ценой ему досталась желанная тишина? Он даже представить не мог, что способен навредить себе.

Актёр прикурил, глубоко затянулся и на мгновение замер, удерживая дым в лёгких насколько это было возможно. Ему нравилось, как нечто тёплое и немного горькое медленно разливалось по груди, вытесняя холод, которым было пропитано его существо. С первой же затяжки напряжение в висках стало ослабевать. Он выпустил дым тонкой струйкой и почувствовал, как на плечи ложится приятная усталость – та самая, когда уже нет смысла притворяться сильным или подбирать маску приличия.

Актёр откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза и с наслаждением затянулся снова. Сигаретный дым клубился перед ним, размывая очертания ненавистного пространства. В этом искусственном тяжёлом тумане мир казался менее острым. Ему нравилось почувствовать себя свободным. Пусть даже на несколько мгновений. Пока тлела сигарета.

Пепел тихо осыпался на пол, смешиваясь с ещё не успевшими застыть каплями крови, и эта пошлая деталь заставила его усмехнуться. Зачем жизнь любит смешивать высокое и низкое? Трагедию и бытовую нелепость? Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты, на тонкую полоску пепла, готовую упасть, и был рад тому, что сейчас ему не нужно ничего объяснять, никого убеждать, ни перед кем оправдываться. Он ощущал умиротворение от того, что может сидеть, курить и смотреть, как течёт время в его пространстве, в его потоке мыслей. Это было его время. Оно не требовало ни безупречной игры, ни смертельной борьбы.

Когда дверной ключ в замке повернулся и она вернулась, он даже не сразу повернулся на этот звук. Просто выдохнул очередную порцию дыма и шёпотом произнёс, не открывая глаз:

– Вот и всё.

Кровь не останавливалась несколько часов. Раны вновь и вновь открывались, стоило ему пошевелить рукой. Его в тот вечер ещё девушка настаивала на том, что нужно наложить швы, но он не доверял ей, несмотря на медицинское образование. Обращаться в больницу в таких случаях означало подписать себе пожизненный приговор: лишние вопросы от психиатра ни к чему, а также проверки и слухи, которые могли разрушить успешную карьеру. Актёр это прекрасно понимал. Позже он придумал бы какую-нибудь легенду о том, как появились эти порезы. Но всё это будет намного позже, когда мысли перестанут путаться.

В ту роковую ночь не только ссора стала причиной плохого сна. Как ни странно, в их непростых отношениях после каждой разрушительной бури обязательно наступало примирение. И в ту ночь они были близки в последний раз. В последний раз он чувствовал себя рядом с ней одновременно разбитым и счастливым. В последний раз их тела сливались в единое целое. В последний раз они наслаждались друг другом, будто впервые. В последний раз она спала в его объятиях, и тишина, которая пугала её днём, казалась ему в те минуты невыносимой и слишком долгой. Актёр с нетерпением ждал утра, чтобы освободиться от тюремных оков.

Удивительно, что счастье и боль всегда идут рядом. Они приходят вместе в нашу жизнь и вместе уходят из неё, оставляя после себя полное безразличие. Там, куда приходит счастье, со временем приходит и боль. И наоборот. Каждый из нас может замечать это на примере собственной жизни.Но в ту ночь он не думал об этих простых истинах. Он неподвижно лежал, прислушиваясь к её ровному дыханию, и знал: это в последний раз.

***

Отражение памяти – шрамы,

От них взгляд начинает тускнеть.

Пусть сквозные затянутся раны –

Я сумею от чар отрезветь.

Красота – утончённая шлюха,

И высокую требует плату.

Наказание – вечная мука

На борту боевого фрегата,

Где придётся не раз умирать

На бездушной груди океана

И взаимности тщетно искать

В поцелуях сухих урагана.

Там свершится души воскресение –

В беспощадных объятиях фронта.

Там найду для себя утешение –

В отдалённой черте горизонта.

Убежать от рутины готов,

От твоих осуждающе карих…

На дне тихом оставлю любовь

И забудусь в бредовом кошмаре.

Наутро актёр обнаружил простынь в крови. Тёмные пятна расплылись по ткани и застыли, как застывают кляксы на бумаге. Их вид вызвал у него тошнотворное чувство какого-то постыдного и нелепого финала – затянувшийся спектакль окончен: теперь следует уйти по-английски. Он посмотрел на свою исполосованную руку и ужаснулся: раны, казавшиеся в темноте не такими пугающими, теперь предстали во всей своей непривлекательной реальности. Глубокие, воспалённые и неровные. Кое-как дрожащими пальцами он наложил бинт, стараясь не обращать внимания на то, как окрашивается белая ткань. «Желательно не двигать сегодня рукой, – подумал он. – Но как это возможно, если играешь неуравновешенного ревнивца?»

Его ждала ещё одна репетиция «Маскарада». По дороге в театр он поймал себя на следующем: демонический Арбенин, которого он играл, овладел его сознанием прошлым вечером, заставив переступить черту, считавшуюся нерушимой. «Я играю злодея так убедительно, что начинаю им становиться», – мелькнула в голове циничная мысль, от которой стало не по себе. «Нет, – прервал он себя. – Я не Арбенин».