Валери Альт – Призвание (страница 7)

Его не покидала мысль о том, что он дома, что завтра утром он будет здесь. И послезавтра. И через месяц. И через год. Мысль была настолько яркой, желанной и в то же время юношеской, что он испугался её смелости и наивности.

– О чём ты думаешь? – спросила она, присаживаясь на край высокого табурета и поджимая под себя ноги.

Он прервал свои размышления и ответил скороговоркой:

– Да ни о чём… – и так же быстро прибавил: – Мне нравится у тебя находиться. Здесь много книг.

– А если бы у меня не было книг, то тебе бы не нравилось? – в её фразе скользнули едва уловимые нотки флирта, и сердце его забилось быстрее, как перед выходом на сцену, когда зал ещё тёмный, но ты уже чувствуешь его дыхание.

Справившись с волнением, он ответил:

– Конечно, нравилось бы. – Он хотел прибавить, что и она ему очень нравится. Но нужные слова, тяжёлые и неловкие, застряли где-то в горле, и он не смог их выговорить.

Чтобы немного собраться с мыслями, он встал и подошёл к книгам. Вытащил из стопки первую попавшуюся и начал листать шероховатые страницы.

– О, «Тёмные аллеи», надо же… – произнесла она.

– Что такое?

– Помню, когда в первый раз прочитала эту книгу. Мне было пятнадцать. Я приходила каждое утро на аллею, искала уединённое место и в тени деревьев читала этот сборник рассказов.

– Достаточно романтично.

– Меня потрясла эта книга, – она улыбнулась, и в этой улыбке было столько светлой грусти, что ему захотелось обнять её и одновременно ничего не делать, просто стоять и смотреть, чтобы не нарушить этот откровенный момент. – Там столько боли и столько красоты в этой боли…

– И мне она нравится, – тихо сказал он. – Возможно, Бунин прав: чтобы сохранить любовь, нельзя вести совместный быт. Когда любовь трагична, тогда она прекрасна и вечна.

– Вот это действительно звучит романтично, – она чуть нахмурилась, будто прислушиваясь к собственным ощущениям. – А с другой стороны – невыносимо больно.

Он удивлённо поднял брови:

– Почему?

– Неужели ты не понимаешь? – она посмотрела на него так, пытаясь передать ему что-то без слов, одним только взглядом. – Трагичная любовь – это всегда про разлуку, про предательство, а в некоторых случаях про смерть. Про то, что ты любишь и не можешь быть вместе с тем, кого любишь, по самым разным причинам. А я не хочу такой красоты, – она замолчала на несколько секунд и, переведя дыхание, продолжила. – Я хочу обычного счастья: чтобы кто-то ставил чайник, когда я прихожу с работы, чтобы мы спорили, какой фильм смотреть, чтобы ссориться по пустякам и мириться, чтобы всё это было не ради драмы, а просто потому, что мы живые люди.

Эти слова ударили в самое сердце, но не грубо. Актёр вдруг увидел себя со стороны: человека, который годами жил на контрастах, принимал только крайности, ненавидел ожидания и искал в отношениях ту самую бунинскую трагедию, веря в то, что только такая любовь и есть настоящая. А она предлагала ему нечто совсем другое – земное счастье, в котором не нужно примерять на себя роль бесстрашного героя или христианского мученика. В этом счастье можно тихо любить.

Она коснулась ладонью его щеки – земля ушла из-под его ног. В этот момент он точно падал в преисподнюю или поднимался в рай. Чувство было неопределённое, острое, сравнимое со вспышкой света, которая мгновенно ослепляет привыкшие к темноте глаза, а затем оставляет после себя ясную картинку. Она смотрела на него с нежностью, и он подумал: если не сейчас, то никогда. Актёр немного наклонился и нежно поцеловал её в губы не как тот, кто играет страсть, а как человек, который наконец-то вспомнил нужные слова и сказал их губами, потому что не смог по-другому.

Та ночь пролетела быстрее предыдущей, почти незаметно, как сцена, сыгранная на одном дыхании. Наутро они с грустью прощались друг с другом у двери, будто оба знали, что за порогом их ждёт целый мир, который будет пытаться их разлучить.

– Что будет дальше? – спросил он, держась за ручку двери.

– Я не знаю, – она вздохнула, и этот вздох не был наполнен драмой. – Но скажи, что ты ко мне чувствуешь? Ведь если ты любишь другую, я так не смогу. Мне не хочется быть актрисой второго плана, твоим запасным вариантом.

– Я влюблён в тебя, – он сказал, глядя ей в глаза, и верил, что говорит чистую правду, без оговорок и самообмана. – Ты давно мне нравишься, но я не думал, что эта симпатия взаимна. Если бы любил другую, не провёл бы ночь с тобой.

– Ты ей расскажешь?

– Конечно, – он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей натягиваются нервы. – Только дай мне время. Мне нужно подобрать слова, чтобы не сделать ещё больнее, чем я уже сделал.

Сказав это, он попрощался и закрыл за собой дверь. Душа была полна смятения. Она превратилась в сцену после спектакля, когда декорации ещё не убрали, но актёры уже разошлись, и непонятно, что делать с этим пространством, где несколько часов разворачивалась жизнь: разбирать или оставить как память. Он не знал, как будет объясняться с той, с кем было столько планов, которые придётся похоронить. Когда-то он поклялся быть верным до самого конца, но и она обещала, что даст ему спокойную жизнь. Выходит, теперь они в расчёте. Он сделал то, что считал нужным. Несмотря на поступок, полностью расходившийся с его прежними убеждениями, актёр чувствовал, что его жизнь отныне будет меняться к лучшему. Не потому, что всё в одно мгновение станет легко, а потому, что он вновь начнёт жить по собственному выбору, а не по чужому сценарию.

***

Введи мне любовь внутривенно,

В днях серых душа заскучала.

Ты видишь, на снимке рентгена

Пробитые лёгкие сжало?

Один современник заметил,

Что это есть орган любви.

Останься со мной до рассвета,

Мгновение вспять поверни.

Давай всех вокруг позабудем,

Я прошлую жизнь прогоню,

Что может быть лучше наутро

Негромких: «Тебя я люблю»?

Щемящую грусть разорвал –

Таков неизбежный удел.

Другой – из поэтов – сказал:

Всему наступает предел.

Развитие действия

Когда актёр вернулся домой, к своему удивлению, не обнаружил признаков присутствия кого-либо. Квартира встретила почти враждебной тишиной. Такой тишиной, какой здесь никогда не было, даже в то время, когда он задерживался на репетициях до глубокой ночи. Он медленно прошёл по квартире, вглядываясь в детали: приоткрытая дверца шкафа и пустые полки, отсутствие женских туфель у порога. Она собрала свои вещи и исчезла, ничего не сказав. Не оставила записки. Не написала сообщения. Даже не звонила с прошлого вечера. Всё это ему показалось странным и на неё не похожим, ведь она всегда, даже в моменты самых длительных ссор, оставляла какой-то мостик по типу колкой фразы в мессенджере для того, чтобы они могли по этой ниточке прийти к примирению. А сейчас была пустота. И эта пустота пугала его больше, чем любой пережитый скандал.

Прошло несколько дней. Иногда она давала знать о себе с помощью коротких сообщений: «Всё в порядке», «Не переживай», «Мне нужно время».Никаких объяснений, никаких намёков на то, где она и что чувствует. Несколько дней он не находил себе места. Его тревожил сам факт её отсутствия. Не боль и не обида, а пугающая неопределённость, подвешенное состояние, которое не давало мыслить ясно. Она просто ушла из его реальности, будто не было трёх лет отношений.

Скучал ли он? Вероятно. Между ними были не только ссоры. В первую очередь их связывали общие взгляды на жизнь, общие темы, общие стремления. В один миг всё это исчезло. Ему нравилась её спонтанность. Он вспоминал, как она могла приехать без предупреждения в любое время суток – просто потому, что ей захотелось его увидеть. Вспоминал их долгие разговоры – они умели говорить часами напролёт. Говорить, чтобы слышать друг друга, а не для того, чтобы сказать что-то важное. Важно было наличие самих разговоров, а не их содержание.

Актёр был благодарен ей за то, что она не оставила его в тяжёлую минуту утраты. Она была рядом и поддерживала так, как умела. А после начались ссоры с новой пугающей силой. Казалось, они уничтожают друг друга всеми известными способами. Она всегда умела объяснить своё поведение жаждой внимания. Несмотря на то, что всё своё свободное время он всецело посвящал ей, этого было недостаточно: «Мне всегда будет мало тебя»,– часто повторяла она. Эта фраза означала стремление захватить его полностью: тело, душу, мечты и планы. Весь он должен был принадлежать ей. Ни с кем не говорить, кроме неё. Не ходить на работу. Поначалу он думал, что за этими словами ничего серьёзного не скрывается, что произносит она их абстрактно. Но чем дольше они были вместе, тем болезненнее для неё были его выходы из дома.

В сообщениях глупо было выяснять отношения, а тем более говорить о том, что провёл ту ночь с другой. Как и последующие ночи.

Они продолжали встречаться у неё в квартире, но он старался не задерживаться. Вдруг та, другая, всё-таки решит его навестить? Он ловил себя на том, что каждый раз, выходя из подъезда, оглядывался, ожидая увидеть знакомый силуэт. От этого каждая тайная встреча была наполнена и счастьем, и тревогой.

После двух недель тайных свиданий они наконец договорились сходить на настоящее. Без оглядки. Без спешки. Без необходимости постоянно смотреть на часы. Встретились в ясный день в центре города, когда солнце не уничтожало всё живое, а лаково заключало город в свои объятия. Они гуляли по главной улице, не обращая внимания на прохожих. Она шутили и смеялись. Они делились друг с другом самыми нелепыми воспоминаниями юности. В какой-то момент актёр взял её за руку, и это лёгкое движение показалось ему самым правильным в его жизни. Он понял, что наконец нашёл ту самую точку опоры, которую безуспешно искал годами.